Курсы валют: « »

Свежий номер

Анонс № 12, 2017

Анонс № 12, 2017

Написано 05.12.2017 13:17

Татмедиа
События
ИА Татар-информ
10.10.2017 11:00

Футбол юности нашей

Оценить
(1 голос)

Журнал «Казань», № 9, 2017

«Поздравляю казанских любителей футбола с возвращением Курбана Бердыева в «Рубин» и с проведением на казанском поле матчей чем­пио­ната мира 2018 года! Моя повесть, которую предлагаю прочитать казанцам,— о том, что Россия может стать по‑настоящему футбольной державой только при неустанном поиске и взращивании одарённых ребят по всей стране, особенно в глубинке».

Так обратился к читателям журнала автор повести «Футбол юности нашей» Владимир Николаевич Вещунов.

Он родился в 1945 году в Таджикской ССР в поселении для ссыльных. Детство провёл в Сибири. На Урале окончил педагогический институт. Работал воспитателем детского дома, учителем в Приморье, редактором.

Сейчас живёт в Нижнем Новгороде.

Член Союза писателей России.

 

— Такая фирма у нас была процветающая!.. А теперь третий день начальник пьяный шатается по офису. «Горе‑то какое! — всё бормочет.— Наши проиграли!» Договора лопаются, как пузыри. Скоро и наша «Виктория» каюкнется.

— Мой тоже на этом футболе помешался. В рот не брал, кроме «Жигулёвского». А тут запил. Тихоня такой — агрессивный стал. Драться лезет. Всё в Москву собирается, тренера побить.

Из разговора в трамвае

 

Было же видно, что сборная не готова к чем­пио­нату. Все товарищеские контрольные матчи проиграла. А спарринг‑парт­нёришки‑то!.. И всё же он жил футболом, надеялся, что хоть в одну восьмую войдут. И перед надеждой этой отступил не знающий поражений рак. Ожил приговорённый! Раскладывал скрытые резервы, уповал на секретные тренерские заготовки…

Но после двух провальных игр свалился в страшных мучениях и уже на смертном одре написал другу. И футбол их детства и юности воскресил угасший свет…

 

***

Солнечный свет исполосовал класс, рябил в глазах. Заботливые до слащавости, словно в больничной палате, мамаши из родительского комитета принесли румяные булочки‑мячики с дымящимся чаем. На блюдечках с белыми салфетками. От такой ресторанности Витька Чижов растерялся: он в столовой‑то школьной ни разу не был. Какие там завтраки‑обеды, коли мать едва сводила концы с концами на свои дворницкие гроши? К тому же чай этот был совсем некстати. Через полтора часа начнётся заруба между вечными непримиримыми соперниками: «Регата» (Заграйск) — «Строитель» (Ребров). А ещё писать и писать… «В жизни все­гда есть место подвигу». Метелица, Павка Корчагин, Серёжка Тюленин, Зоя Космодемьянская… Одно перечисление героев — целое сочинение. Игорь Войнов, корешок, аж кончик языка прикусил от сочинительского усердия.

Витька глянул в окно и зажмурился. Тополя сверкали, будто на них висели солнца, будто на них висели ослепительные футбольные мячи. И тополя под ветром словно летели. Куда летели? На футбол, конечно!..

Обжигаясь, под презрительное фырканье соседки по парте Посовской плебей Чиж одолел обед и, не зная предназначения бумажной салфетки, аккуратно, по‑хозяйски сложил её вчетверо и засунул в нагрудный кармашек форменной синей курточки с алюминиевыми пуговками. Поса же, оттопырив мизинцы, вкушала обед как аристократка.

Николай Гастелло, Гуля Королёва, Алексей Маресь­ев… «Повесть о настоящем человеке» неграмотная по­чти матушка вечерами читала по слогам вслух; ко­гда же уставала, Витька продолжал чтение. Так что о Мересьеве‑Маресьеве он мог насочинять сколько угодно. И зыбкий троечник Чижик‑пыжик превзошёл себя. Первый отстрелялся на экзамене. Русалка и другие русачки аж привстали со стуль­ев, ко­гда Чижов поднялся из‑за парты и с достоинством положил на учительский стол проштампованные тетрадные листы, полностью исписанные.

Проявив невероятную выдержку, Чиж стремглав полетел на футбол. Даже друга не подождал. Игорь на матчи ходил с отцом и все­гда обижался, что Чиж не с ними. Витьке же неинтересно было ходить за деньги, да и платил бы за него отец Игорёхи. Обычно трамвая приходилось ждать по часу, а тут подкатывали один за другим, и все битком набитые праздничными мужиками. Самые завзятые, досужие болельщики степенно делились «придворными» тайнами. Сам заграйский голова выслал в центр вертолёт за Бодой, где тот у вояк лечил мениск. Бодайло все мячи «бодает»; без него ворота — дыра. Шпиль со сборов олимпийской вернулся — в отменной форме, верняк всадит «рёбрам» парочку «банок»…

У Витьки под бетонной трибунной стеной был потайной лаз, узкий‑преузкий, куда могли проскользнуть только крысы да он, Чижик‑пыжик. Замаскированный мшистым камнем, под кустиком волчьего лыка — его не сыскала бы ни одна разведка в мире. Теперь же заветный проход облепили строители с мастерками, с носилками и вёдрами, полными цемента. Видать, потоки давешнего затяжного тайфуна разворотили дыру.

Витька не очень‑то огорчился. Хватит крысёнком ползать, скоро аттестат за восьмой получит, несолидно как‑то. Деньги на билет были, выиграл в чику, для любимой команды не жалко.

Однако билеты все до единого распродали. Десять тысяч! Незадачливые мужики толпились возле касс, возмущаясь и не веря, что не попадут на матч. Их гнев будто вызвал раскаты грома, похожие на орудийные, точно за стадионом началась вой­на.

Витька притёрся к счастливому пузану с билетом, чтобы прошмыгнуть за ним мимо контролёра. Он уже видел атласное футбольное поле, ажурную тень на нём высотного прожекторного столба…

Дюжина милиционеров, упираясь в решётчатые заграждения, едва сдерживала натиск разъярённой безбилетной толпы. Толстяк с трудом втиснулся в леерный проход и застрял в нём. Сзади с силой надавили — и Витька влип в потную «гору». Пробка вызвала штурм, настолько мощный, что он смял передних и сокрушил все преграды.

Взорвались крики; загремело железо, заглушая гром.

Леерный проход с грохотом опрокинули; Витька вывалился из него, и по нему побежали…

 

***

Первыми ожили запахи. В густом лекарственно‑медицинском услы­шался домашний, родной — мамы: она пекла блины, натёрла морковку, сварила компот. И запах солнца. Значит, се­го­дня воскресенье. По выходным так бывает. Но откуда влажно‑солёный? Не морской, нет. Слёзы… Почему мама плачет? И где же она? Рядом совсем. Но не видать её. Не слыхать. Только запах маминой руки — тёплый, кисловато‑сметанный. Ближе, ближе — у лица. Но почему все молчат? И нет ощущений. Где он?..

Потом в него входили запахи воскресенья и невоскресных слёз…

Потом они уснули. Уснул и он под колыбельно‑печальный запах материнской ладони…

Его разбудила разноголосица запахов. Яблочный. Игорёха. Корешок! Мел и благоухание — классная Жаннет. Жареные семечки и скипидарчик мочи — запашистый Старчик‑базарчик. Поса — шоколадная мороженка… Запах восьмых бэков. Девятых уже… И опять слёзы. Мама…

Больничные запахи: лекарства, кровь, туалет, хлорка, надушенные врачихи, накуренные сестрички…

Этот душок мучил его. Пыльная преснина, прель швабры, приторно‑сладковатый тлен. Похоже, сама смертушка швабрила у него под койкой. И вот однажды гробовая тишина взорвалась — будто рельса о рельсу грохнулась. И он вздрогнул — точно по ушам ладонью крепко хлопнули. Это у пыльной смертушки‑уборщицы был такой железный кашель. И он увидел и услы­шал её: она напевала «Тонкую рябину». И сверкающие, как звёзды, слёзы матери на мгновение ослепили его — зрячего.

— Слава Те, Господи! Спасибо, Господи, за Витюшеньку моего, родненького!..— причитала мать, гладя ожившее лицо сына.

 

***

Весёлый Чижик‑рыжик… Не летать Чижу по футбольному полю с мячом, не вколачивать ему, «ворошиловскому» стрелку, голухи в «девятку» своей «смертельной» правой. Одна рука — как плеть; хорошо ещё, что левая. И нога левая — инвалидская, шаркает по‑старикашечьи. И сам он — как старикашка. Стаська Шикун, дворовый обзывальщик, как только Чиж показывался из подъезда, орал благим матом на весь двор:

— Рупь пять — два с полтиной!..

Не раз кровянил злыдне за друга сопатку Игорёха — не унимался горлопан. Только с другом и выходил Витька во двор, да и то вечером, в сумерках: стеснялся своей старикашечьей видухи.

В любую погоду гоняли мяч на пустыре пацаны. Никакие штормовые предупреждения не пугали их. Гром сотрясает всё окрест, молнии полыхают похлеще новогодней вакханалии. Всё кипит, клокочет; космы ливня захлёстывают игроков — а у них от разбушевавшейся стихии ещё больше куражу. Носятся, как бесы, добавляя кипятка в тайфунный бурлящий котёл. Как удержаться от таких страстей?!..

Усадив несчастного Чижа на валун, сползший с сопки в последний тайфун, Войнов рвался в бой. Витька поначалу невыносимо страдал, оказавшись в «ауте», но затем стал изображать Вадима Синявского. Он на­изусть по­мнил по­чти все его репортажи. Но более всего в исполнении Чижа‑Синявского пацанов поражал исторический матч московского «Динамо» с лондонским «Челси», который состоялся в Англии сразу же после вой­ны в 1945‑м.

Отец Витькин капитанил на мэрээске, но пристал к нему злобноватый «пердикулит», как обозвал старый моряк радикулит. Списался капитан Чижов с судна и пошёл в прорабы, ко­гда здание радиовещания перестраивалось в телецентр. В декабре 1956 года весь Заграйск встречал наших олимпийцев, прибывших на теплоходе «Грузия» из Мельбурна. И семья Чижовых — отец, мать и шестилетний Витюшка — тоже была на причале. Чижик навсе­гда запо­мнил эту встречу: Лариса Латынина, Сергей Муратов, Валерий Куц… И, конечно же, футбольная олимпийская — чемпионская: Хомич, Яшин, Иванов, Крижевский, Метревели… И Вадим Синявский с учеником своим Николаем Озеровым.

Это была последняя высотная поездка Витьки на отцовских плечах. Изработанный и простуженный в рыбацких путинах и штормах, вконец надсадился на суше капитан Чижов. Со рвением новую стройку начал и вместо того, чтобы начальствовать, схватил прораб, как простой работяга, бетонную центнерную балку — непосильную. И сгорел…

В годовщину смерти отца перебирали мать с сыном его бумаги. В конверте фотография хранилась с надписью «Победители Олимпиады в Мельбурне в телестудии. 30. 12. 1956». И в этом же конверте — свёрнутый вчетверо пожелтевший листок. Полустёртые строчки, напечатанные на машинке. На листке — след женской туфельки. Топтались, видно, новосёлы на листке, ко­гда перебирались в другое помещение. А листочку цены нет! Запись репортажа самого Вадима Синявского: «Челси» — «Динамо»…

 

— «Внимание, говорит Лондон! Наш микрофон на стадионе клуба «Челси». Я начинаю репортаж о футбольном матче между командами «Челси» и «Динамо», Москва. Игра началась…»

Чиж по‑синявски горячо тараторил, шепелявил, сокрушался, проглатывая целые фразы, ко­гда англичане забивали гол. Первый тайм закончился со счётом 2:0 в их пользу. Однако всё ещё было впереди…

— «Игра возобновилась. Алексей Хомич далеко выбил мяч. Блинков забрал его, дошёл до центра поля, технично откинул правому краю. Тот подаёт на штрафную площадку, но вратарь «Челси» в метре от Соловьёва перехватывает мяч и посылает вперёд. Станкевич забирает мяч и возвращает его в штрафную площадку англичан. Вот мяч у самых ворот «Челси»! Удар!.. Э‑эх!.. Штанга! Это бил Карцев. В который раз нам не везёт. Но наши давят. Гол назревает. Вот мяч в штрафной «Челси», попадает к Соловьёву. Тот отдаёт Боброву. Финт, другой. Удар‑р! Мяч в сетке ворот! 2:1!.. Наши ребята стараются. Ведь мы впервые играем с профессио­нальной командой высокого класса. Выше некуда!.. Вот мяч у левого инсайда Боброва. Попадает к Бескову, но его оседлали два англичанина… Станкевич вбрасывает мяч из аута подбежавшему Карцеву. Тот откинул Лео­ниду Соловьёву. Сильный удар на выход правому инсайду. Тот в штрафной площадке «Челси». Кидает налево. Нужно бить! Бобёр! Удар!.. Всего в нескольких сантиметрах от боковой штанги мяч ушёл на свободный. Какое невезение! Ну, ничего! Ещё есть время… Вы слышите меня, дорогие друзья, в Москве и Ленинграде, в Тбилиси, Владивостоке и Порт‑Артуре?.. Как умно разыграли наши ребята комбинацию, откинув мяч назад! Блестящий удар Архангельского с места правого инсайда! И мяч затрепетал в верху сетки «Челси»! 2:2!.. И ещё два­дцать девять минут игры. Это уже другое дело! Наши снова бросились в атаку…»

Ко­гда динамовцы повели в счёте, Витька уже захлёбывался от восторга, изнемогал и после окончания матча переходил на свой, чижовский пафос:

— Тяжелейшие годы вой­ны с фашистской гадиной. Разорённая страна — но какое величие духа! Чопорная Англия повержена! Хвалёные профессио­налы мирового футбола посрамлены. 19:9! Разгромный счёт серии матчей московского «Динамо» с английскими профессио­нальными клубами. Триумф советского футбола, величие духа советского народа, народа‑победителя!

Стаська на «величие» обычно фукал и, приблатнённо скривившись, орал:

 

На! московском стадионе

На! — чинается игра

На! одних воротах Хомич!

На! других его жена!

 

Однажды Чиж не вытерпел издевательства над любимым вратарём‑кошкой Хомичем — изо всех инвалидских сил вцепился в сволочного пошляка и вывалял в пыли. Насилу оттащили пацаны разъярённого Чижа от перепуганного Шикуна, у которого фамилия с того дня круто изменилась: «потекла».

Легенды о великих футболистах, как о героях Гражданской и Оте­че­ственной, взахлёб рассказывали вечерами пацаны после футбольных баталий. У Боброва — даже левая нога «заштрахована», а правая — вообще смертельная. Она у него специально перевязана, чтобы все видели. И ей ему бить запрещено. В Англии проверить решили. Поставили в ворота настоящую гориллу, которая все мячи легко брала, ни одной банки не пропустила. Их предупредили, что опасно, убьёт её Всеволод Бобров. Не поверили. Разбегается Бобёр — и с одинна­дцатиметрового ба‑бах! В сетку влипла обезь­яна, мёртвая уже. Только Хомич брал у него мячи. Чапай ни одного боя не проиграл, как и Суворов. Хомич ни одной голухи не пропустил! Из «девятки» спокойняк вынает. Прыгучий, как кошка. А у Бобра такая силища потому, что у него — сразу два сердца. Он и в хоккей с мячом запросто шарит зимой — и летом ништяк зафутболивает… А Стрелец, Татуша и Огонёк из‑за персидской царевны залетели. Но Эдика, говорят, из зоны выпускают, и он за семипалатинскую команду играет. Без плюхи не уходит. Скоро выпустят. Во даст шороху!.. А как Метревели финтит! Одного, другого… Пятерых‑шестерых может обвести. Вот это слалом! Не зря анекдот про него есть. Над проходной порта лозунг висит «Слава КПСС!» Мужик читает и удивляется: «Как так? Славу Метревели знаю, а Славу КПСС — нет!» И защита у наших — железная. Шестерня — вообще непрохонже! А как Понедельник через себя ­«ножницами» красавец гол югославам всадил! 2:1 — и чемпионы Европы! А Юрий Войнов аж с самой середины поля банку вколотил. Яшин от ворот до ворот выбивает. Раз такую плюху послал — что в чужих воротах оказалась…

Сумбурно, перебивая друг дружку, взахлёб, сладостно перебирали дворовые футболисты имена своих любимцев и захватывающие игровые моменты, где они отличились.

 

***

После смерти мужа туго пришлось матери с Витькой. Летом на каникулы она отво­зила его к сестре в степную деревню в Омской области. Ребятня в футбол там играла тряпичным мячиком. Камней в степи не сыщешь, деревяшек тем более. Кепки, рубашонки, штанишки — вот и ворота. Босота, голопузики, в одних трусёшках — но выстраивались чинно. Приветствовали друг друга как положено:

— Команде «Вшивый лапоть» — физкультпривет!

— Команде «Кислые щи» — наш привет!

Договор дороже денег: три корнера — пеналь. Пенальти бить интереснее, целый ритуал с заклинаниями:

— Разгон рублёвый — удар копеечный! Мазила, мазила!..

— Юбка, юбка, юбка!..

Психологическая атака — и деревенский «Бесков» мазал, либо «Хомич» пропускал меж ног пеший, «юбочный» мяч.

Степное, слепящее до черноты солнце. Смена ворот после первого тайма. И опять заклинание, чтобы ветер дул в сторону соперника. И он, стихиец, и вправду откликался порой на просьбу и менял направление.

Носились запылённые «негритята» до одури. Пламенные моторчики, вечные двигатели…

— Цельный день не емши, не пивши! — сокрушённо всплёскивала руками тётя Дарья.— Чо я Мане скажу? Чисто анчутка! Господь, видно, ребятню всем необходимым для жисти снабжает. А иначе как?..

В избе тёти Дарьи рядом с божницей висела тарелка‑конус, будто из толя,— радио. Сообщения ТАСС о съездах, пленумах, указах слушала вечерами ударница целинного зерносов­хоза. Вместе с Витькой она радовалась полёту вокруг Земли первой в мире женщины‑космонавта Валентины Терешковой на корабле‑спутнике «Восток‑6» и другим космическим достижениям Советского Союза. Ко­гда же раздавалась футбольная «увертюра», выбегала во двор и звала племянника:

— Витя, твой пульбом начинается!

И Чиж заворожённо слушал Вадима Синявского, сопереживая ему, точно сидел рядом с ним:

— Ну давай, давай, Месхи! Удар! Го‑ол!.. Ну, молоток, Миха!..

 

Мать приво­зила Витьку домой в середине августа. Двор ещё был пустынным. Пацаны отдыхали у дедушек‑бабушек, в пио­нерлагерях. Игорь вообще заявлялся в школу через неделю после начала уроков. И уезжал аж в день пио­нерии. Родители договаривались с учителями, чтобы раньше отпустили сына — активиста и хорошиста.

Вот и слонялся Чиж один, без дружков. Ладно, если на стадионе судоремонтного завода цеховня бегала. Мужики разного возраста и калибра облачены кто во что: плавки и семейные трусы ниже колен, носки с подтяжками, кеды, туфли, а то и тапочки на босу ногу. В одной команде шесть человек, в другой девять. Набираются добровольцы прямо на трибуне. Неизменный судья — ковыляющий Петрович. Он же общественный тренер‑энтузиаст заводской команды.

Поле — будто ископыченное, лишь жёсткая травяная опушка по краям. Из трубы заводской дым валит во всё небо, сажная крупа сыплется на поле. Мужики пинают мяч куда попало, путаются, пасуют сопернику. Галдёж, пыль столбом. «Бутсы» летают… Но и среди цеховни у Чижа есть любимцы. Кравец — лёгкий, техничный, но напористый, неудержимый. Проход — и гол. Его вот‑вот должны забрать в класс «Б», в заграйскую «Регату». И Рудька — вратаришка из восьмого цеха — не «юбка». За его «сухими» воротами и сторожит Чиж, бегает за промазанными мячами, подаёт с пинка прямо в руки Рудьке. Тот даже похлопал как‑то меткого подавальщика по плечу. Рудька тоже в «Регату» переходит.

 

***

С футбольным мячом вернулся Игорь с каникул. Ничего себе шарик! Ну, и тихушник Игорёха! А ещё друг называется! Оказывается, Юрий Войнов — его родной дядя! Игорь гостил у него в Киеве, ходил на матчи киевского «Динамо». И дядя подарил ему мяч с надписью: «Юным футболистам Заграйска. Побольше голов! Заслуженный мастер спорта СССР Ю. Войнов. 29 авг. 1965 г.».

Пацаны от такого мячика обалдели. Это тебе не кирза! Ослепительный, покрышка сшита не из полосок, а из белых и оранжевых пятиугольников; никакой шнуровки, камера внутри, без пипки. Даже насос специальный, футбольный, такому классному мячу положен. А то велосипедный, со шлангом, всовывали в пипку — и качали, качали. Часто на спор дули сами, едва щёки не лопались. А здесь «система ниппель»!

«Юным футболистам Заграйска…» — с благоговением передавая из рук в руки священный мяч, перечитывали пацаны.

Восторг не коснулся лишь замороженного Шикуна. Он пренебрежительно кривился, цвиркал приблатнённо сквозь редкие зубы — и вдруг выхватил мяч у однорукого Чижа и сиганул к сопке. Вся дворовая команда бросилась в погоню. Даже Витька вскочил и сгоряча проковылял шагов два­дцать, пока не споткнулся о валежину в щербатом дубнячке.

Охота на похитителя реликвии закончилась плачевно. Шикуна обнаружили в скальной расселине и начали вытаскивать.

— На драку‑собаку! — крикнул пакостник и бросил мяч в извилистый распадок, осыпь которого охряным языком вывалилась прямо на запруженную машинами дорогу.

Отмутузили негодяя, часа два повсюду искали великий мяч. Но, видно, взорвался он под слепыми, бешеными колёсами. Так ни разу не удалось пнуть его, почувствовать звонкость, упругость, летучесть. Как будто и не было его…

Шикун он и есть Шикун. Наплакался о синяках папе с мамой. Те в милицию заявили. И состоялся привод к участковому «отпетого хулиганья» во главе с Войновым и Чижовым.

Участковый, с выдающейся пограничной фамилией Карацупа, увидев «главаря банды» Виктора Чижова, изумлённо и литературно воскликнул:

— Здравствуй, Маша! Я — Дубровский!

 

Игорь после привода железно стиснул друга руками и начал тормошить его:

— Бегаешь по сопкам, главарь,— да ещё рыжий. А рыжие — вредные, своего добиваются. Хватит симулировать и репортажи под Синявского да Озерова строчить! Будем тренироваться!

Игорь нянькался с Чижом, как с младенцем. Ни разу не прикрикнул на него, не попрекнул. И тот, стиснув зубы, прислонясь к своему валуну, работал и работал с мячом. Вконец окрепли отказные Витькины — рука и нога. И вот в середине октября Чиж полностью отлепился от валуна, а наутро пошаркал в школу уже без костыля.

Врачиха в местной поликлинике, ко­гда Чижов явился на очередной осмотр, не поверила глазам своим:

— Да такое годами не проходит!

Сопровождавший друга Войнов кратко и гордо пояснил:

— Футбол!

 

***

Игорёха в тренерско‑врачебных приёмах на выдумку был горазд. Чтобы культя Чижа «расцвела», он силком распрямлял скрюченные пальцы и всовывал в скукоженную пятерню камушек за камушком — больше, больше… И вот, наконец, раскрытая ладонь ощутила рубчатую, тугую кожу футбольного мяча, округлость этого удивительного земного шара, от которого рука полнилась тихой чувствительной радостью. Игорь брал полунемую ещё руку, и при его поддержке Витька начинал подкидывать этот огромный, тяжеленный, неуклюжий шар. Затем Чиж становился вратарём. Войнов легонько пинал ему мяч, но тот норовил его поймать здоровой правой. Тренер заводил норовистую руку за Витькину спину, чтобы тот развивал хватательность левой. И вот уже обе руки в работе. Одна, правда, ещё только «полочка» для удержания. Другая, цепкая, грабастая, прижимает мяч к ней. «Намагничивался» шарик и от оживающей ноги Чижа. Долго и упорно ковыряла она землю, будто перед ядром от Царь‑пушки. Пыром, пыром — стронулся снаряд с места великого притяжения, откатился чуток. Потом щёчкой — крутнулась болванка. Пульнул — и бомба попала в руки тренера! Тот кинул на взъём — и свеча!

Всё более приручался‑приножался непослушный озорник. Покорный воле своего господина, прилипал к нему и отстреливался головой, ногой, плечом, грудью.

Игорь на спор ногой набивал мячом до ста раз. И вот настал вечер, ко­гда Чиж настиг своего тренера.

— Виртуоз! — похлопал друга по плечу Игорь и задал вопрос, который мучил и Виктора: — Скажи, победитель, а если мастерство футболиста довести до цирковой виртуозности и выпустить на поле?..

Чиж, обычно видевший желаемое как действительное, представил картину блистательного прохода неудержимого такого циркача через всё поле, через десять игроков соперника… Но пережитая беда поубавила в нём мальчишества.

— Циркачам же никто не мешает, а тут два­дцать два игрока — и один мяч…

— Всё равно футболёрам далеко до циркачей,— настаивал на своей заветной мысли Войнов.

Мысль эта была заветной и для Чижова. Она скрывала великие потаённые возможности для развития футбола. Но разрешение её могло прий­ти только в споре, хотя и однополюсовом. Конечно же, одномерность, плоскостность не могли сравниться с цирковой феерией в трёх, а то и в четырёх измерениях. Люди, земные — а разница непостижимая.

— Циркач — это штучное произведение,— продолжал постижение вопроса Чиж.

— А если ещё и дар природный! — Игорь уже видел идеал футболиста.— Ко­гда мяч и игрок — одно целое, чувствуют друг друга!

Оба устали и от тренировки, и от не­ожи­данной футбольной философии.

— Было у отца три сына: двое умных, а третий футболёр,— безнадёжно махнул рукой Чиж.— Никчёмный разговор. Мы как будто самые умные.

— Поживём — увидим…— вздохнул Игорь.— Сравним годков через несколько уровни: развивается ли мячик?

 

***

Зима выдалась в заграйских краях жестокая. Старожилы охали и ахали: такая лет шестьдесят не свирепствовала! Снега валили не шубные, а колючие, льдистые. Ветры с моря свистели такие острые, что, казалось, любую мужскую щетину вмиг счикнут. И стужа ледовитая стеной встала. Не мягкий Заграйск, а Оймякон — полюс холода.

Но лишь заканчивались две пары и наступал большой перерыв, как будущие маркшейдеры из ГМТ — горно‑металлургического — мчались с мячом мимо столовой и раздевалки во двор техникума.

— Сугроб — для футбола не гроб! — посылал в поднебесную морозную дымку салютную «свечу» Чиж.

Шелест, треск выдыхаемого морозного воздуха, порхающего радужными снежинками. Клубы пара, как в столичном открытом бассейне «Москва». Метеорные снежные заряды, свистящие на ветру вместе с окаменевшим мячом. Глухие удары по нему, крики запалённых футболистов, сорвавшихся со своих лекционных мест в том, в чём сидели. То ли ангелы в серебристых облаках, то ли рогатые бесы с колтунами в волосах. Даже составы с углем для ТЭЦ притормаживали возле снежной бани. Очевидное — невероятное! Футбольная зима! Футбольный шар земной.

Паровозные болельщики были не одни. Всё чаще, не страшась декабрьской лютости, выходила поболеть однокурсница Чижова — Гутька. Мало кто знал, что полное имя её — Августа. Ничего августейшего в ней не было. Пацанка пацанкой. Лихо гоняла на велике и мопеде; её кручёные подачи и в волейболе, и в настольном теннисе редко кто брал. Она даже «козла» забивала отменно. Словом, была своим парнем среди парней. Оттого и не обращали они особого внимания на неё.

Игорь продолжал учиться в школе, на зимние каникулы уехал в спортивный лагерь. Перед Рождеством под вечер Чиж возвращался с площади, где красовалась новогодняя ёлка с теремками, горками, аттракционами, ряжеными, клоунами, коробейниками… На пустынной улочке, поднимающейся в сопку от трамвайной остановки, стал догонять девушку — но невольно замедлил шаг. В заячьей шапке‑ушанке, в серой каракулевой дошке, полусапожки и гетры — в клеточку. Вот эти гетры пора­зили Чижа: таких он не видывал. И вообще, девушка была какой‑то необычной. Но в чём, кроме гетр, заключалась необычность, Чижов понять не мог. Словно заворожённый, он шёл за незнакомкой, пока она не свернула в соседний двор.

Дома наваждение не покидало его, и он, серый троечник по рисованию, изрисовал карандашом целый альбом, пытаясь воспроизвести образ девушки в гетрах. И это ему удалось. Скомкав неудавшиеся рисунки, он оставил тот, который не давал ему покоя. Что бы ни делал Виктор, он время от времени бросал своё дело и подолгу разглядывал хрупкую фигурку со спины на рисунке, не понимая, что происходит с ним, не веря, что это он нарисовал. И сокрушался: надо было догнать незнакомку и хотя бы в лицо взглянуть. В соседнем дворе такой раньше не было. Может, она к по­дружке наведывалась? К Гутьке? Но у той по­дружек по­чти нет, и те со спортивными походками. К Посовской расфуфыренные ходят, надменные. Может, девчонка недавно переехала сюда?.. Эх, надо было проследить, в какой дом она войдёт, в какой подъезд! Нет, не футболистское это дело!..

Какая‑то неведомая сила тянула Чижова во двор, где скрылась незнакомка. Это надо же! Даже лица не видел, а тянет к ней.

Над его школьным столом висел фотопорт­рет отца. Он и заложил за него рисунок, надел новый лыжный костюм и вышел во двор. У подъезда уже валялись отпраздновавшие Новый год ёлки в клочках ваты и обрывках мишуры. Но люди, особенно дети, не хотели расставаться с самым любимым праздником, которого ждали аж с октября. Во многих окнах ещё играли ёлочные огоньки. Виктор медленно пересёк соседний двор, вглядываясь в оконные «лица»: нахмуренные, сварливые, слепые, светлые, весёлые… Одно, показалось ему, лукаво смотрит на него, как будто что‑то знает о нём. Но лукавый прищур задёрнулся салатной занавеской, явив между шторок воздушную полуобнажённую нимфу. Омутно закружило Чижова, но он одёрнул себя: нехорошо подглядывать! Повернулся спиной к окну и почувствовал тепло его взгляда. Не обернулся и уже вслух осадил себя:

— Нехорошо подглядывать!

 

Долго не мог уснуть Виктор, со сладостно‑щемящим чувством сидел в кресле: что же принесёт неведомое завтра? Видно, настала та пора, ко­гда свершается великое таинство, преображение… Однако завтра поджидали и каверзы прозы жизни. Сессия… Ох, и непростое это маркшейдерское дело! От одной терминологии мозги набекрень. И по закону подлости билет достанется какой‑нибудь заковыристый. Так оно и вышло. Основные принципы, методы, приборы и инструменты маркшейдерской съёмки. Тут Чижов с грехом пополам всё‑таки выкрутился. С рулеток начал стальных и тесьмяных, даже метод назвал, который с трудом выговаривал Борис Ефимович,— стереофотограмметрический.

— А вот что за звегь такой стегеоком… ком?..— хотел было спросить преподаватель о загадочном стереокомпораторе, да не осилил это «чудовище» и заменил его на тахеометр.

Ну, а что такое «тахео», всякий дурак знает. Пустота! Потерпев орфоэпическую не­удачу, Борис Ефимович нахохлился попугаем и по слогам, будто учился говорить, произнёс:

— Раз‑убо‑жи‑ва‑ние.

— Повторите, пожалуйста! — Виктора начала веселить эта логопедия.

— Газубоживание! — выпалил преподаватель и победоносно взглянул на Чижова.

«Ну и словечко! — загрустил было тот, но тут же начал лингвистический анализ: — Наверняка от слова «убого». Убого, убогий, несчастный, бедный… Разубоживание — обеднение».

— Обеднение полезного ископаемого! — отчеканил Виктор.

— Вы по­чти угадали, молодой человек! — обрадованно воскликнул Борис Ефимович, точно переживал за ответ учащегося.— Да‑да, газубоживание — это засогение полезного ископаемого пги его добыче непгомышленными согтами и вмещающими погодами, пгиводящие к уменьшению содегжания полезного компонента в добытом сыгье.

 

Сессия сессией, а футбол футболом. Отхватив трояк, и даже с плюсом, за первый экзамен, Чижов с диким воплем «Разубоживание!» вприпрыжку понёсся по коридору техникума, по‑баскетбольному ведя мяч и собирая футболистов.

В разгар игры он заметил, как на крыльцо вышла Гутька, легко одетая: снежная водолазка, сталистые стрельчатые брючки. Прежде не обращал никакого внимания на неё. Теперь же нет‑нет да и поглядывал в её сторону и почему‑то беспокоился, чтобы она не ушла.

— Эй, давай с нами! — грубовато позвал её один из игроков.

Гутька круто повернулась и ушла. Крик этот будто Чижа оскорбил, и, отбирая мяч у крикуна, он подножкой свалил его в сугроб. Да ещё захлыздил против явного штрафного, что доселе с ним не случалось. Ему враз надоела эта беготня, и он, возжигатель футбольных страстей, Капитан, не узнавая себя, впервые покинул поле до окончания игры. У крыльца, на котором только что стояла Гутька, зачерпнул пригоршню снега, спелого снега, и лирически окунул в него жаркое лицо…

Ко­гда разомкнул снежные ладони, Гутька сбега́ла по лестнице — и на ней была серая мерлушковая дошка. Витька остолбенел; в горле у него запершило, и прокашлявшись, с «кашей» во рту, он нелепо спросил:

— Гуть, а у тебя гетры есть?..— хотел уточнить, два слова запрыгали в голове: «в клеточку, шашечку», да стушевался совсем и довёл нелепость до абсурда: — В шахмочку?..

Оскорблённая грубостью футболистов, Гутька и в белиберде Чижова услы­шала издёвку. Гневно зырк­нув на него, она пошла по берёзовой аллее. И походка её была не спортивной, а завораживающей, лёгкой, девичьей, как в тот рождественский день.

От пестроты берёз, от чересполосицы теней зарябило в глазах Виктора, и вместо брюк Гутькиных, сталистых, стрельчатых, ему гетры увиделись — в шашечку. Он хотел было броситься за ней, да устрашился, что опять сотворит какую‑нибудь нелепость…

 

***

Футболисты техникума потеряли верную болельщицу. Теперь она в свободное от занятий время пропадала в теннисном зальце, сокрушая всех подряд — несокрушимая ракетка. И Капитан всё реже выскакивал во двор со своим диковинным футбольным кличем «Разубоживание!»

Ко­гда теннис отдыхал от неистовой Августы, Чижов бился до седьмого пота с соперниками, чтобы в скором времени дать ей бой.

И вот настал день, и Виктор как будто первый раз вошёл в зальчик: робко, озираясь, прижимая двумя руками ракетку к груди — лопух да и только! Играли на высадку. Августа перед столом порхала, летала, громила, уничтожала. Не пинг‑понг — торнадо! И вскоре Виктор оказался перед ней. С удвоенной яростью обрушила она на него неотразимые, кручёные подачи, резаные удары. Не прошло и пяти минут — а в разгроме Капитана уже никто не сомневался. 0:6! Едва он совладал с собой, стиснул зубы — и начал помаленьку сравнивать счёт: 1:6, 3:6, 4:7, 7:11. Но было уже поздно. Проиграл, однако не позорно, оказав сопротивление.

Августа откинула со лба прилипшую кудряшку, метнула в Чижова недоумённо‑презрительный взгляд — и принялась долбить следующего…

И снова бой Виктора с Августой. Конечно же, она устала, без передышки — восемь партий! И Капитан победил. Радости, однако, он не ощутил: её усталость будто передалась ему. Гордыня, наконец, покинула Августу, и она доброжелательно похлопала своей ракеткой по ракетке Виктора.

Сражались они и на другой день. С переменным успехом. Стремительно высаживали всех подряд, чтобы скорее оказаться друг против друга, а вернее, вдвоём…

Захаживал побить по теннисному шарику Игорь. Однако его, рослого, тянуло на футбольный простор. После двух‑трёх партий он умоляюще смотрел на Виктора, и тот под недовольное фырканье Гутьки брал в руки мяч:

— Разубоживание!..

За то, что Войнов сбивал Чижова с теннисного «пути», Гутька, похоже, недолюбливала Игоря. И чтобы смягчить её неприязнь к другу, Виктор после футбола возвращался к ракетке. И то­гда он, немного мешковатый, немногословный, сыпал анекдотами, хохмил, вызывая у Гутьки какой‑то русалочий смех, её по­чти влюб­лённый взгляд.

Игорь появлялся в техникуме по­чти в одно и то же время, и однажды Гутька, упреждая его приход, позвала Виктора прогуляться на лыжах в лес. Он начал мяться, друг, мол, должен прий­ти, но Гутька уже тащила из спортинвентарки две пары лыж. И на ней были те самые гетры — в шашечку. Заворожённо, как маньяк, он вперился в них. У него зарябило в глазах, сердце пернато затрепыхалось — и некая подъёмная сила сорвала с места и уже на улице погнала вслед улетающей на лыжах Августе.

Для разминки они совершили в сквере техникума «круг почёта» и вырвались к спуску на набережную. Ветер засвистел в ушах; прохожие шарахались от неистовой пары лыжников.

Заснеженная равнина скованного льдом залива между городом и островом. Пятнышки «пингвинов» — рыбаков, цепочка островитян на «дороге жизни». Приволье морских ветров. Лыжный скрип. Два летучих облачка пара.

Остров Острый. Серебряное руно островного леса. Спелый курчавый снег дубняка. Два лыжника в куржаке. Одно запалённое дыхание. Одно облако…

Сугробный обвал снежной кроны. Снег‑смех. Бухта‑барахта в сугробе. Алые щёки, ликующие глаза, прикосновение губ…

Словно сметая неповторимые ощущения, на обратном пути вьюга поднялась, хлёсткая, как дворницкая метла. Два путника на лыжах останавливались порой и, смущённые, продолжали первый поцелуй — нескончаемый. И уже на набережной, безлюдной, пустынной, закончился он, первый, целомудренный, долгим поцелуем, жарким, точно август. Август Августы…

Теперь они часто совершали лыжные «вылазки в лес», как пренебрежительно называл их марш‑броски на остров через залив Войнов. Однажды он увязался за ними — пешком, по их набитой лыжне в щеголеватых «корах» на высоких каблуках‑копытах. Игривым вихрем парочка умчалась далеко вперёд. Ко­гда он приковылял к острову, они уже, как обычно, покупались в обвальном сугробе, нацеловались до одури и, ублажённые, рядком покатили назад.

Вид у Игоря был заморенный, жалкий, и Виктор уступил ему свои лыжи и ботинки. Благо, «лапы» у них были одного размера. Теперь уже он с инвалидским деревянным скрипом «защеголял» по лыжне в студёных «корах», удобных лишь для твиста и чарльстона, которые лихо наверчивал Войнов.

Виктор с трудом доскрипел до набережной. Гутька с Игорем потормошили Чижа, позабавлялись над его изнурённым видом. Парни поменялись обувью и проводили «даму» до подъезда.

 

Какой‑то осадок остался на душе у Виктора после «тройного» похода. Он понять не мог — что. Неужели друг помешал?.. И Гутька как‑то одинаково вела себя: ей что Чижов, что Войнов. Будто никаких поцелуев не было. Да ещё ухмылочки и перегляды между ней и Игорем, ко­гда он едва доковылял на моднючих сти­ляжьих «копытах». Пресловутой ревностью попахивает. Нет, пожалуй, неверностью Гутькиной. Хотя клятвы верности ещё не горячили сердца, как и признания. Просто хорошо вдвоём. Однако поцелуи… Это — тайное, сокровенное. Может, не любовь ещё, но приближение к ней. Не флирт же. Для Виктора это — свято. А для Гутьки?..

Расстравив себя сомнениями, Чижов на другой день предпочёл теннисному закутку футбольный двор. И опять Гутька вышла на крыльцо…

После занятий подождала Виктора — и он забыл о своих глупых терзаниях. Без лыж они спустились к набережной. Прошли по ней к столбовым скалам. Взобрались на самую высокую — Орлиное Гнездо, в седловине которой уместились уютно, тепло прижавшись друг к дружке. Отсюда из затишка в расселине была видна сиреневая гряда островных сопок. Предмартовская оттепель тронула лёд залива. Пронзительно белый, он местами посерел, потемнел. Островитяне уже шли не по талой «дороге жизни», а разбрелись по своим дорожкам. И рыбаки, каждый сам по себе, устроились подальше от слабого, подмокшего льда, на котором кое‑где проступила зеленоватая вода.

Шалые верховые ветры со свистом вихрились вокруг Орлиного Гнезда, хватая друг дружку за хвост, и заскакивали, любопытные, порой через расселину в затишок: как там влюб­лённые голубки?

В последнюю минуту перед сумерками вспыхнула картина залива сияющими красками, последней мельк­нула ослепительная линия пористо‑пенного берегового припая. И стремительно опустились сумерки.

И в единении с вышним, надмирным и прекрасным земным утонули глаза в глазах. И это, казалось, было выше всяких словесных клятв и признаний…

В этот вечер они долго не могли расстаться. Бродили, рука в руке, сидели на тихих лавочках, подходили ко двору Августы и вновь удалялись подальше от людей. Виктор шутливо вёл «спортивные» репортажи:

— Внимание! Говорит и показывает Заграйск! Наш телекамеры установлены на…

И он называл то место, где они находились: сквер горно‑металлургического, детский садик «Ягодка», сопка Самая… Рассказывал футбольные легенды и истории.

Августа окончила музыкалку и образовывала Чижова в симфониях, операх и во всякой классике. У неё был звонкий, пио­нерский голосок, и она напевала разные мелодии: увертюру к фильму «Дети капитана Гранта», начало Сороковой симфонии Моцарта, Сентиментальный вальс Чайковского… И Виктор должен был угадать композитора и произведение. Эти мелодии хотелось слушать и слушать. Да ещё в исполнении Гути. И Виктор, к своему удивлению, со второго‑треть­его раза начал различать их. Особенно ему нравились Менуэт Боккерини и Песня парагвайского петушка Флореса. «Петушок», бурный, страстный, трагичный, волновал Гутьку до слёз. Её глаза преображались: очи — влажно‑блескучие, зовущие… И, взбудораженный музыкой, притяжением очей Августы, Виктор порывисто обнимал её и целовал, целовал до нестерпимо жгучего исступления, до пламени, грозящего безумием…

Слияние в великое целое с великим трудом прерывалось, и они ошеломлённо и счастливо смотрели друг на друга целую вечность…

— Внимание!.. Наши телекамеры установлены на стадионе!..

Как их занесло сюда?.. Рябое поле, чернозёмное, в белых отметинах отлетающего снега. Хрусткий ледок на дорожке. Занозистые трибуны в чёрствых льдистых корочках. Весны стыдливые коленки. Виктор бережно гладит их, зябкие, крепко прижимает к себе весну…

Не заметили, как снежная посыпала крупка. Последний снежок шелестит, щекочет щёки. Но дышится не снежной свежестью — дымом. Виктор размазывает крупинки на ладони — сажа. Но ничто не может омрачить весны.

— Занесённые снегом!..— враз вырвался у обоих чёрный юморок.

А труба всё сыпала. И они побежали наперегонки по рябому кочковатому полю…

 

***

Казалось, до последней льдинки они растопили зиму. На другой день мартовское солнце обрушило на ждущую тепло землю мощные, налитые золотом снопы лучей. Даже мёрзлая, в вечных тенях, земля размягчилась, отсырела и выдавила тихие, ползучие ручейки. Единственный сугроб прятался в городе под бурой шапкой сырых опилок возле ремонтно‑строи­тель­ного участка. Его грязный, в пестринах сажи бок вылез из‑под опилочной шубы, плавился в мареве. Из‑под него выползала серая каша умирающего снега. Жижа эта, очищенная землёй, усиливала ручей из мелких поползней; сочились и горчично‑морковные дёсны сопок. И вся эта разношёрстная водичка собиралась в рваной, извилистой рытвине посреди взгорбленного, вздыбленного тротуара. Бражно пьяный, куражливый поток около гастронома «Центральный» совсем вырвался из асфальта и нёсся, косматый, глубоко, широко, разгульно, пузырясь и швыряясь рыжей пеной. Прохожие шарахались от этой Арагви и, не зная, как её одолеть, метались по ломким берегам.

После занятий Виктор угощал Августу эскимо, которое водилось только в «Центральном». К пломбирам, фруктовым, шоколадным и прочим сортам мороженого она была равнодушна. Эскимо на палочке ей, тайно метившей в певицы, напоминало эстрадный микрофон. Она и держала его небрежно‑изящ­но, оттопырив румяный мизинчик, как Эдита Пьеха.

Ко­гда они вышли из гастронома, глинистый космач подобрался к самому крыльцу. Даже для разбега не оставил места. Гутька осуждающе взглянула на Чижова, будто он взбурлил эту непреодолимую муть.

— Ты первый, я — за тобой,— проворчала она, облизывая мороженое.

Переминаясь, Виктор виновато опустил голову: в нём хоронился страх тех увечий, ко­гда по нему бежали.

— Ну! — приказала Гутька.— Футболист! Капитан!

Лицо её на солнце будто постарело, ярко обнажились помидорные дёсны.

Виктор мотнул головой от такого видения; отойдя к двери магазина, разбежался и, перепрыгивая через две‑три ступени, слетел с крыльца, оттолк­нулся — и в отчаянном прыжке перемахнул через разъярённый поток. Да оступился на размытом глинистом берегу, подвернул увечную ко­гда‑то ногу и соскользнул в бесноватую пучину. Барахтаясь, стараясь не замочить студенческую папочку, на коленях выполз из студёной воды. И не смог подняться — огонь опалил разбухшую лодыжку. И Гутькин хохоток ожёг слух.

Грузчики магазина уже навели переправу из лысых покрышек, ящиков из‑под водки, откуда‑то приволокли даже кроватную панцирную сетку. И Гутька пропорхнула через злополучную для Виктора преграду. Чмокнув трубочкой губ талое эскимо, небрежно‑спортивной походкой подошла к Чижову. Мокрый, грязный, поверженный, он жалко улыбнулся:

— Полёт не состоялся.

— Ты почему не встаёшь?!..— удивилась она.

Стоя на коленях, Виктор ещё раз посилился подняться, глухо ойкнул, скрипнул зубами:

— Но‑ога!..

Слизнув последние шоколадные крошки с палочки, она брезгливо поморщилась и, стараясь не запачкаться, протянула ему руку, сжатую в кулак:

— Держись!

Ухватившись за него, опираясь на папку, Виктор, стиснув зубы от боли, с трудом поднялся. Боясь отцепиться от Гутьки, сделал шажок, проутюжив коварную глину, осилил другой, третий — и обессиленно, облегчённо привалился к фонарному столбу, держа пылающую ногу на весу.

— Маресьев! — скривилась Гутька.— Ещё одна повесть о настоящем человеке. Ну, я пошла?..— словно разрешая самой себе, кивнула она и, спохватившись, пояснила: — Мне ещё к бабушке…

Он растопырил пятерню перед своим лицом, будто защищаясь: голый взгляд её бил его, сбивал дыхание.

— Ну да, конечно… Я сам…— прохрипел он, размазывая ладонью глину по чёрной кожаной папке. Красная какая‑то глина — как кровь. Из сердца…

Покуражившись, ржавая муть утихомирилась и улег­лась сонно в трещине тротуара под зубчатую кромку асфальта, подальше от полуденного солнца. Её жертва пьяно держался за фонарный столб, едва касаясь земли подошвой ботинка, который деревянной колодкой стиснул омертвевшую, казалось, ногу. То, что случилось, виделось Виктору досадным недо­разумением. Гутька должна вернуться, должна! Бабушка, конечно, святое дело, но… Хотя бы Игорю сообщила… Да и нога вроде проходит… Странно…

— Ты у меня проходишь? — Виктор чуть оторвал увечную ногу от земли — пудовая гирища! Попытался шевельнуть ею — омертвелая, она будто завопила от прострельной боли.— Извини, извини, успокойся!..— пробормотал он, смахивая папкой испарину со лба и озираясь: что люди подумают, надрался алкаш, со столбом лобызается. И палки костыльной нет поблизости, одни ветки сорочьи. А Гутька… Не руку подала — кулак, дабы не замарать своё пальтецо приталенное, расклешённое. Чистоплю… Модница. Стыдно ей, августейшей, с таким, подземельным, рядом идти…

— Эй, чувак! Дай закурить! — услы­шал Виктор сзади петушисто‑ломкое.

У него даже обернуться не было сил. В плечо его остро толк­нули — и перед ним завихлялся прыщавый плюгавец с золотушными глазками. В поскоке, изображающем боксёрскую предатаку, мозгляк слегка ударил Виктора костистым кулачком в грудь: добыча или нет? Косорото ощерился: зубки мелкие — грызуна. Будто с кладбища прибежал на поживу, стервятничек. Все его гонят, пинают, гнобят — и вот он, наконец, царь и бог! Отыграется за всё!

— Ну, ты чо, в натуре! — приблатнённо цвиркнул сквозь зубы выползок.

Виктор устало, безразлично смотрел на плюгавого: тупая боль толчками поднималась от ступни и колотила всё тело.

— Не смеши!..— вяло бросил он.— Надоел! Кыш! — начал злиться, и злость приглушила изнуряю­щие толчки.

Упади он — и этот стервёнок зачавкает… Мерзкая картинка!..

— Ну чо, кинула тебя твоя чувырла! — будто под дых шибанул гадёныш Виктора.

В краткое мгновение жизни случилось это поганство — увечье, предательство,— точно сгустилась тьма и вырыгнула из своей мути ублюдочный помёт. Боль увечная, душевная и ярость от кислотных слов вспыхнули — и будто чёрное пламя опалило весь белый свет. Виктор застонал в отчаянье, взрычал и саданул ребром папки по зубам грызуна. Тот схватился руками за лицо и, хрюкнув, едва не свалился в кучу хлама, напотрошённого потоком. На полусогнутых, поскуливая, потащился к гремучему трамваю, которого уже более получаса ждала толпа.

Дрожа от не остывшей ещё ярости, с притуплённой болью, взмахивая подранком руками, Виктор доковылял до двухэтажки с лепными колосьями на треугольном «лбу» и годом рождения «1951». На бывшей Сталинской улице теснилась череда таких близнецов. Под окнами первых этажей тянулись рифлёные побелёные выступы. Держась за них, как за перила, волоча ногу, Виктор осторожно, с передышками начал продвигаться к своему дому в конце улицы. На полпути, ко­гда боль стек­лом резала ногу и он не мог уже идти, около него остановилась родная милиция — «бобик» с участковым Карацупой:

— Подковали, Капитан?

— Подковали, капитан! — поморщась от боли, шутливо ответил Виктор: старшего лейтенанта недавно повысили в звании.

— Всегда лучших из строя вырубают. Крепко тебя!.. Залезай, подбросим!

 

***

Мать, увидев сына, опирающегося на плечо милиционера, ойкнула и схватилась за сердце.

— Сдан без расписки, мамаша! — приложил руку к козырьку участковый.— До свадьбы заживёт! Ну, бывай, Капитан! К чем­пио­нату города чтобы был в строю!

Карацупа ушёл, а мать заохала, заахала, запричитала. Разула сына.

— Ноженька‑то как подвернулась! Растяжение связок у щиколки. Бросал бы ты, сы́ночка, этот свой костоломный пульбом. Скоко из‑за него, треклятого, терпишь! Вот и Дарья то же пишет. Хорошо, бодягу выслала…

Она ошпарила лечебную траву в тазике и велела сыну поставить в него подвёрнутую ногу.

— Кипяток же! Аж пар валит!..— заупрямился он.

— А ты потихоньку, ощупью, ощупью — а потом пообвыкнешь, и терпёж появится.

Ко­гда «терпежу» хватило, распухшая нога, красная как рак, в ласковых, щекочущих листьях бодяги затихла. Зато знобить Виктора стало, затем жар охватил. Мать дала ему отвар из ивовых почек, перебинтовала ногу с компрессом на водке, и Виктор уснул.

 

Он проснулся часа два назад, но убито лежал, отвернувшись к стене. Она туманилась и, надрывая глаза, сквозь неё он видел скалистого человека. Но то была столбовая скала Орлиное Гнездо. Провёл ладонью по шершавой стене, погладил память дрожащей рукой… Сердце будто шилом пронзило, и будто он, Виктор, был этим сердцем, сплошной болью. Невыносимой… И какой‑то спасительный «киномеханик», боль утишающий, на белом экране стены крутить начал кадры…

Он идёт с Гутькой по городу. Чёрная «Волга» останавливается. Из неё высовывается мужик, плотоядно пожирает овечьими глазами Гутьку:

— Дэвушка, вас не подвэзти?

Как будто и нет с ней парня. И она, фигуристая, смазливая, жеманно поигрывает плечиками, постреливает глазками, и они, масленые, поблёскивают… Устыдилась, потупилась; мельком, изу­чающее взглянула на почерневшего, как туча, Чижова. Он‑то ждал, что она отошьёт как следует похотливца. Не до­ждался…

— Гуляй, гуляй! — воинственно бросил он мужику и пнул колесо.

— Но‑но! Шшэнок!..— побагровел тот, глаза его вызверились, и он распахнул дверцу машины, грузно вылезая из неё.

— Метревели скажу! — пригрозил Виктор.

Он угадал: это был один из заезжих футболёров‑гастролёров, только они раскатывали по Заграйску на чёрных «Волгах». При имени великого футболиста мужика как ветром сдуло.

Не гордость Виктор подчас испытывал, что Августа, такая стройная, модная, привлекательная, идёт рядом, а неловкость и даже стыд. Она притягивала сальные взгляды, как будто давала повод так глазеть на себя. Всяким хлыщам виделась доступной, а он, её парень, в затрапезной одежонке, как самое последнее чмо, был не в счёт. Не ровня он ей, не пара… Хотя парни считают её гордячкой, недоступной. И ему она видится чаще всего чистой, целомудренной… Разная бывает. Иногда ни с того ни с сего режет правду‑матку, грубовато, мужиковато, не к месту. Чайковский — космополит и, мягко говоря, морально неустойчив. А Пушкин сам виноват, граф Воронцов чересчур уж благородный, зато Дантес… Лермонтов — желчный, злой. Достоевский — припадочный. Физкультурник техникумовский волочится за каждой юбкой. Войнов — чванливый; папочкин, директорский сынок. И Чижову доставалось: то вихор у него рыжий торчит на макушке, а пора уже причёску привести в порядок, с пробором; сумку её как‑то не так несёт, чуть ли не по земле волочит, и стрелок у брюк нет, и ботинки не блестят, и галстук не умеет завязывать… Распсиховалась как‑то. Миловались в скверике у общаги техникума. Японская песня в то время изо всех окон звучала. «Дельфины, дельфины, в чужих краях расскажите, как счастлива я!..» Не выдержала Гутька, сорвала Виктора со скамейки и попыталась в вальсе закружить. Чарльстон и твист он накручивал, а вальс одолеть не мог. Ни ритма, ни слуха — медвежатость какая‑то. Наступил на ажурную, белую босоножку.

— Лапы! — возопила Гутька, трагически заломила руки, будто у неё случилось великое горе, опустилась на скамейку.

Виктор подавленно стоял перед ней и бормотал:

— Извини, Гуть, извини! Ну, пожалуйста!..

Отчаянно взбила свои кудряшки:

— Всё равно научу тебя, медведя!..

Такая вот разная. Теперь уж не научит.

Он впал в забытьё… Сыпала труба. Тлел снег. И от поцелуев Гутькиных на губах остались карамельность, солёность, кисловатость…

 

***

Сумерки. Горестные вздохи матери. Сколько он пролежал? Вечер, или утро уже? Провёл ладонью по щеке. Можно точить нож о наждак щетины. А Гутька всё не идёт… День, как пуля сквозь него, пролетел. Отхлестало время по лицу, по сердцу — затаилось.

Прислушался к тишине. Шаги послышались: лёгкие, летучие, Гутькины. Не приближаются. Мнится всё. Да и то, что было, лишь казалось…

Мать склонилась над ним, по плечу погладила. Улыбнулся ей — а она слёзы в улыбке увидела, и сама слёзно заморгала. Сменила ему компресс, перекрестила:

— Всё, что ни есть, всё к лучшему! Так Господь устроил.

 

***

Игорь яблоками завалил друга. Футбольная команда техникума каждый день проведывала своего капитана. А Гутька так и не пришла.

Через неделю опухоль с ноги спала, и Виктор, осторожно ступая, поковылял к трамваю. Тот уже было тронулся, но, завидев спешащего хромающего парня, подождал его. Виктор поблагодарил вожатую и протиснулся вглубь вагона: остановка «Техникум» была последней.

— Привет! — услы­шал он сзади и ощутил на плече тёплую ладонь: голос и рука Гутьки.

Волнение охватило его, мелкая дрожь затрусила.

— Привет! — оглянулся.

Влажно‑блескучие глаза её проникновенно, по‑родному смотрели на него, словно только что она оторвалась от его поцелуев.

— Какая у нас первая пара, Вить? — беспечно спросила, точно он не отсутствовал в техникуме целую неделю, и не дождавшись ответа, защебетала: — А я к сессии совсем не готова. Не знаю, как буду сдавать. Шпоры понаделаю, в чулки спрячу…

Врала она всё, круглая пятёрочница. И к сессии лучше всех готова, и как шпоры выглядят, не знает. Болтает, как будто ничего не случилось. А может, для неё и в самом деле — ничего?.. Да‑а, странная она. Курчавая, губастенькая, смуглявая, нос широкий, ноздреватый — смычка Рязани и Зимбабве. А всё равно симпатичная…

Чем больше журчал её завораживающий, русалочий голосок, тем больше Виктор корил себя за драматизацию своего ушиба. Испереживался весь, нагородил Вавилон терзаний. Ах, как жаль себя, любимого, разнесчастного! Проще надо быть, проще!

И вот уже чувство вины сжало сердце Виктора, что дурно подумал об Августе, не по‑мужски, не по‑капитански; разнюнился… А ведь у неё тоже свои заботы. Виновато дотронулся до её ладони…

 

***

В День Победы открывался летний спортивный сезон в городе. Бегуны, байдарочники, велогонщики… И футбол.

Гутька бегала быстрее ветра и добавила к спортивной славе техникума медаль за первое место. В ослепительно снежных трусах и майке, носках и кедах, смуглая, точно загорелая, не поджарая, как положено быть бегунье, а чуток полноватая, она ярко выделялась среди разношёрстных участников забега. Воистину королева спорта! И, сойдя с пьедестала почёта, бросилась обниматься с Виктором. Он ещё прихрамывал, ни в каких соревнованиях не участвовал и получил от Гутьки звание «лучший друг физкультурников».

Ему льстило внимание отличницы, красавицы, чемпионки, и он уже в бессчётный раз осудил себя за малодушие, за то, что обвинил её в предательстве. Это он — предатель. Вмиг забыл всё хорошее, неповторимое, сокровенное — едва не порушил заповедный храм для двоих.

Игорь бежал в эстафете за школу. Напарники его подкачали, и он, приняв палочку последним, вырвал победу в отчаянном рывке — на полсекунды раньше лидера коснулся ленточки. Одет он был в стильную динамовскую форму — синюю, с вензельной «Д» в полоске на груди.

В этой же форме, сменив кеды на бутсы и добавив гетры со щитками, Игорь вышел на футбольное поле за молодёжную сборную города. Она играла против мощной команды заводчан под тренерством неизменного Петровича.

Старик добросовестно поставлял в «Регату» свои родные кадры. Преданный футболу, бескорыстный, со своим ищейским нюхом, он безошибочно находил среди пацанвы и цеховни таланты, пестовал их. Ни славы, ни почестей за своё подвижничество Петрович не заработал. Как рядовой болельщик выстаивал очереди за билетами на «регатские» матчи. Сотни халявщиков проходили на стадион по контрамаркам и по прочему блату. Ему же, воспитавшему игроков, выступающих в столичных клубах, почётного места на трибуне не находилось. Простые болельщики считали за честь посидеть с Петровичем за кружкой пива. «Регатское» же начальство как бы делало одолжение заводчанам, время от времени забирая у них лучших. Ослеплённые славой, «звёзды» или забывали своего первого футбольного учителя, или подтрунивали над «пио­нерским энтузиазмом» старика. А если бы не он, «Регату» давно бы закупили вездесущие «казбеки». Они прикатывали к администрации клуба на чёрных «Волгах», сгружали ящики с конь­яками «Самтреста», с «Киндзмараули» и «Хванчкарой», с коробками кахетинского винограда. Грузные пузанчики едва двигались по полю — и получали звание «Мастер спорта СССР». Затем во всём величии сматывались на свои юга.

Несмотря на «утечку ног», заводчане неизменно оставались чемпионами края.

Молодёжная в основном состояла из чижовской «зелени». Не обстрелянной в ответственных матчах, но горячей, ураганной, самозабвенной.

— «Судоремонтнику» — физкультпривет!

— «Буревестнику» — физкультпривет!

Игра началась. Даже заядлые болельщики вначале путались в игроках: так разношёрстно они были одеты. И по манере игры не различишь — не разыгрались ещё. Пообвыкли немного, по комплекции, по взрослости стали различать. А затем и характер команд проявился.

Петрович по‑стариковски переживал за своих, то и дело выковыливал к кромке поля и в рупор ладоней давал цэу, держа наготове пару замен.

Коля Рябой, судья в поле, отгонял его, грозя штрафным «горчичником», а то и удалением вратаря.

Чижов, как рядовой болельщик, затерялся с Августой на трибуне. Он подражал знаменитому Бескову: тот со своей супругой, балериной Большого те­атра, все­гда сидел на болельщицком месте, дабы не нервировать команду. Подготовил её, разъяснил стратегию и тактику — а дальше доверие капитану и игрокам. И лишь в перерыве спускался в раздевалку и вносил поправки — без разноса, с верой в победу.

Да, разительно отличались две команды. Более крепкие «работяги» при любом удобном случае старались «подцепить» на корпус «студентов», подавить их порыв, сломать.

— Задавить, задавить сопляков в самом начале! Чтоб и пикнуть не успели! — такова была установка тихушника Петровича.

Что ж, футбол — мужская игра, порой жестокая! Пот литрами, переломы, увечья, а то и кровь. К тому же игра эта общественная. Бегун, гонщик, боксёр, борец — всяк сам по себе. Футбольная команда — товарищество, единый живой организм. И сердце у него — одно. Есть техничные игроки, виртуозы, но не чувствующие себя частью этого организма, не видящие поля, товарищей. Такие обычно заводятся и теряют мяч. Нет, чтобы отпасовать вовремя. Единоличники, «танцоры» и «балерины», видят только свои ноги и мячик — и себя, любимых, во славе. Чуть кто смазал, эти «таланты» психуют, обвиняют — и скисают. Они не созидатели. Не личности. Но где взять одинна­дцать неповторимых?..

Войнов, прирождённый правый крайний нападающий, привык играть в связке с Капитаном. Теперь же он с капитанской повязкой сменил свой одинна­дцатый номер на «девятку». Ему приходилось туго на месте центрального, но он, не по годам атлетичный, отменный спринтер, неудержимо рвался к воротам «ремонтников». Его не раз сносили, но он держался стойко, не роняя чести своего знаменитого дяди. Один раз снесли даже в штрафной соперника, но Коля Рябой пенальти назначить побоялся.

— Судью на мыло! — заорала молодёжь и замерла в ожидании штрафного.

Пушечный «войновский» удар под самую перекладину. Рикошет — и мяч в воротах! Гол! 1:0! Чиж бросает кепку вверх, пронзительно свистит в два пальца и в исступлении тискает Гутьку. Она тоже свистит — бубликом, и повторяет восхищённо:

— Ай да Игорь! Ай да Игорёк! Какой он!..

Однако в защите чижовцев не всё ладилось. Установка Петровича сломать молодняк сработала. Дрогнул Старчик — центральный защитник. Заводские здоровяки «брали» его на корпус — и он отлетал от них, как от стенки горошина. «Корпуснули» раза три — и Старчик, сам обязанный стоять стеной, стал уклоняться от таранной «девятки» соперника. Затем его крепко «подковали», и он, припадая на «подкованную» правую, ушёл с поля.

Замешкался «Буревестник» с заменой — и в «психической» атаке заводчане сравняли счёт. 1:1.

Немного растерялся Чижов — хоть самому на поле ковыляй. Но виду не подал. Замахал успокаивающе руками, точно корабельный сигнальщик флажками. До конца первого тайма оставалось семь минут. Многие ребята прихрамывают: «подкованы» заводскими «кузнецами». Но держатся. Надолго ли их хватит? Во что бы то ни стало надо удержать счёт! А там перерыв, боевой настрой.

Подранком взмахивая руками, поспешил к скамейке запасных. Гутька увязалась за ним. Ребята ждали его, вскочили, окружили, загалдели, костеря «кувалд» Петровича и Колю Рябого.

Почувствовал затылком чей‑то взгляд. Обернулся — Стаська Шикун. Не заискивающе смотрит, уверенно. В добротном футбольном облачении; ноги твёрдо расставлены, как на палубе. Ладный, готовый к бою. Игорь настоял, чтобы в запас его взять: «Забудем старые мальчишеские обиды. Он изменился, повзрослел, не «течёт» больше. И мячик его любит…» Что ж, дабы искупить прошлое, утвердиться среди ребят, Стаська должен показать себя.

— Кого пошлём, мужики? — оглядел толпу Чижов.

Замолчали, запереглядывались: каждый покрепче Старчика оборону отстоит.

— Неко­гда рассусоливать! До конца тайма надо продержаться. Идёт Стас!

Опять галдёж, возмущение:

— Этого Сс?.. Да ты что, Чиж?! Да он же нападающий!..

Засомневался было Виктор: и подостойнее ребята есть, побоевитей. Но ино­гда при принятии важного решения, ко­гда вроде бы всё расписано наперёд, возникает странное желание нарушить привычный ход событий. Подобные не­ожи­данные поступки, выверты, закидоны, прибабахи часто оборачиваются провалом, и на закидонщика обрушивается шквал обвинений. Но подчас только эти, рождённые интуицией, невероятные поступки приносят не­ожи­данный успех. И, повинуясь внезапному высшему чутью, Виктор сделал выбор.

— Стас! — не слушая свару, похлопал он по плечу Шикуна.— Ты — на место Войнова. А он — вместо Старцева. Беги! Ни пуха!..

— Лады! — на ходу отозвался Стаська и, погарцевав на кромке поля, вбежал в игру по взмаху Коли Рябого.

— Ты чо, совсем чижанулся?! — навалились на Виктора парни.

— Мужики, если Шикун не потянет — заменим.

— Можешь счас заменять!..

И самые ретивые осеклись: новая «девятка», приняв мяч на грудь, отважно рванулся в головокружительную обводку. Не вытерпел Войнов, подоспел к пасу и нанёс резаный левой. Вратарь заводчан в акробатическом прыжке кулаком отбил мяч на угловой.

Молодняк прижал «птенцов» Петровича к воротам, и те кое‑как оборонялись.

Стаська после двух сольных проходов будто обрёл самого себя. Непостижимо, как он видел поле, свободных игроков! Будто затылком видел — и изящ­ный пас назад пяточкой. Обзорный взгляд, под ноги не смотрит — грудь вперёд. И все­гда готов принять пас. То плетёт кружева, то носится, точно бес, а то встанет как вкопанный, получит пас — и с лёту пушечный удар! За каких‑то пять минут до нервной дрожи измотал защиту соперника. И те, «кувалды», ничего не могли с ним поделать. Неуязвимый пацан!

Свисток Коли Рябого. Первый тайм окончен. Прямо на траву повалились потные, грязные, усталые игроки. У одних — своя толпа; у других — своя. Вокруг «буревестников» чуть ли не праздник: так разделать хвалёных «птенцов» Петровича!

— Рано радоваться, мужики! — предостерёг «триумфаторов» Войнов.— Сейчас нам дадут настоящий бой!

Виктор отзвал друга в сторону:

— Ну, Игорёха, как ты угадал со Стаськой! Ему же цены нет!

— Ну, и ты молоток, Чиж, что поверил ему! Хоть бы не сломали его «кузнецы»!

— Игорь, больше не срывайся с места! Ты — щит! Кроме тебя некому остановить их таран. А сейчас они попрут! Конечно, Стаська их помотает, но они всё сделают, чтобы вывести его из строя. И тобой вплотную займутся.

Шикуна парни шибко не расхваливали. Рановато ещё. Всё впереди. Он сидел на траве в сторонке от гудящей толпы, жевал былинку. Весь его вид говорил, что он честно поработал на поле и полон решимости сражаться дальше.

Смена ворот. Солнце бьёт прямо в глаза. Чижов отдал свою кепку вратарю, тот надвинул козырёк на глаза. Игроки же то и дело приставляют ладони ко лбам.

Южняк с бухты — как налётчик. Бьёт по мячу в сторону юнцов. Всё против них.

Петрович, в мятой шляпе, в пегом пиджачишке, вовсю распетушился. Дал взбучку подопечным и в самом начале второго тайма готовит замены. «Птицы буревестные» отдохнули, набрались сил — и надобно их осадить. Затем они подустанут, выдохнутся — и можно сесть на их ворота. И помаленьку выводить из строя самых норовистых: «девятку», невесть откуда вылупившуюся; этого непроходимого племяша Войнова… Не вырубать, не ковать, не валить, как в первом тайме. Не кость в кость. Не по‑спортивному это, не по‑мужски. Салаги всё‑таки. А нахрапом, психически, массой, физикой. Бортануть раз‑другой — и умерят прыть, скиснут, как их Старцев.

Тактика Петровича срабатывала. Только разойдутся «студенты» — замена в его стане, целый ритуал. Коля Рябой бутсы щупает, щитки, будто на лучших стадионах Лондо́на, как язвили болельщики.

Остановка в игре — пожарная «кишка» в наступательном пламени. Шикун нервничать стал, начал брать игру на себя, заводиться. Изматывал финтами защиту, но и часто терял мяч в ударной позиции, залазил в положение вне игры. Запасные «Буревестника» возроптали:

— Предупреждали тебя, Чиж! Кого ты выпустил?

И опять Шикун сорвал возмущение. При очередном «слаломе» пробился к воротам соперника; его свалили, но он и лёжа изловчился протолк­нуть мяч мимо вратаря. Тот схватил его уже за линией ворот, но сделал вид, что на самой черте. Началась заваруха. Колю Рябого уже никто не слушал. Да он и сам толком не мог разобраться, был гол или не был. Едва не получил в ухо от чижовцев, но назначил спорный.

Что‑то надломилось после такой несправедливости у «Буревестника». Он уже не «гордо реял», а пулял мяч на отбой, подальше от своих ворот. И ветер утих, и солнце, как великое зерно, упало в гряду плотных облаков, но разладилась игра у пацанов. Если бы не «железный» Войнов, навтыкали бы судоремонтники полный трюм «Буревестнику».

При счёте 1:2 Шикун стал покрикивать на ребят, и даже вылетело у него оскорбительное: «Вшивари!» После грозного предупреждения Войнова опо­мнился, взял себя «в руки и ноги», как велел Игорь, создал несколько опасных моментов. Но удача на последних минутах игры отвернулась было от чижовцев. Однако отчаянный штурм — и голевая концовка! Боевая ничья!

Взъерошенный Петрович, улучив минутку, подоспел к Чижову и протянул ему свою закалённую слесарскую руку:

— Ничья, Капитан!

Это была высшая похвала. Старик признал равенство игры и тренерства. Думал ли, гадал ли пацанёнок Чижик‑рыжик, что сам Петрович по‑свойски пожмёт ему руку?

Душ не работал. Поливали друг друга из бутылок, нацедив воды из хилого родничка, лопочущего в кюветных лопухах под стражей «гренадёра» — конского щавеля. Помылись, почистились, переоделись. Все перемешались. Друзья‑соперники в окружении армии болельщиков двинулись на набережную. Заняли весь стометровый парапет. Пиво с корюшкой и братанием полилось рекой. Самые горячие полезли в воду, где ещё плавали последние льдины. Для профилактики от простуды героям, открывшим пляжный сезон, наливали «наркомовские» сто граммов.

Большинство чижовцев блюли спортивную трезвость и отделались морсом, ко­гда пьяненького Петровича потянуло с ними чокаться.

Футбольный праздник слился с народными гуляниями в честь Дня Победы и продолжался и после салюта.

Ко­гда Петрович обходил с мировой чижовцев, Гутька, льнувшая всё время к Виктору, вдруг переметнулась к Войнову и пристала к нему, чтобы он выпил с ней пива на брудершафт. Он отмахнулся было от неё, но она уже сплела свою руку с его…

Чижов в отчаяньи выхватил чекушку у Старчика, чокнулся с Петровичем и забурлил прямо из горла.

— Вот это Капитан! — довольно крякнул Петрович и крепко похлопал по спине закашлявшегося Чижова: тот даже на выпускном вечере пригубил лишь шампанского.

Откашлялся Виктор, отдышался, затёрся в толпе и, сильно припадая на разболевшуюся ногу, одиноко поплёлся домой к трамвайной остановке, где в ожидании жертвы ошивался давешний знакомец — плюгавый. Виктор решительно подковылял к нему и со всей яростью и болью ударил, свалил на асфальт. Ему хотелось пинать плюгавого, будто он втихаря напакостил, изгадил его жизнь. Едва совладал с собой. К тому же раздались крики:

— Драка!

— За что убогого?!

— Бандит!..

Благо, подоспел трамвай и подмёл орущую толпу вместе с несчастным «убогим». Виктор остался один на остановке. Следующего трамвая ждать не стал и побрёл, прихрамывая, дворами. Боль с яростью улетучились, и он твёрдо дошёл до дома.

 

***

Опять долгая лёжка на диване лицом к стене. Опять горестные вздохи матери. Теперь Виктор уже не вслушивался с болью в шаги под окном, в подъезде. Теперь он не ждал Гутьку. Что ж, опять оказался в ауте. И поражение в затянувшейся «игре» виделось ему поражением в жизни.

Вывел пальцем на стене: «КРЕСТ». Как Разлюбить, Если Сердце Тоскует? Стена была чистая, побелённая матерью к Первомаю, не пыльная — и никакие буквы на ней не обозначились. Но Виктору виделось морозное окно с этим беспощадным словом. Оно уже не имело зэковской расшифровки о тоске любви.

Старчик, у которого папаня не вылазил из зоны, сделал на плече такую «жестокую» наколку. Чудны дела твои, Господи! Старчик‑базарчик, запашистый, анурезный «морячок», с малолетства торгующий семечками на базаре, втюрился в патрицию Посовскую. И та благосклонно отнеслась к такому ухажёру и позволила ему провожать её. Барышня и хулиган. Однако червь неравенства глодал бедного влюб­лённого и вывел на его плече: «КРЕСТ».

Виктор улыбнулся этой истории, конец которой был известен. Поса возомнила из себя романтичную Тоню Туманову, только она будет лучше своей ге­роини…

Ему вспо­мнилась строка из сти­хо­творения: «Привыкший только к поражениям, я поражений не пойму». Да, поражение определяет сознание слабых. Неужто Виктор Чижов, Чижик‑рыжик, Капитан, сын капитана — слабак?!.. Всё, что ни есть,— всё к лучшему!

Бывает, в снах он карабкается по отвесной скале над пропастью. Вот‑вот сорвётся!.. Срывается — и тут же приказывает себе: «Это сон. Выходи из него!» И просыпается облегчённо. Вот так же во спасение своё, сорвавшись в вечную мерзлоту зимнего месяца августа, он выйдет на свет Божий из дурного сна.

 

Птицы на север летят,

Ожили мёртвые льды.

Ко­гда ты вернёшься назад,

Птица моей мерзлоты?..

 

Так он пел ко­гда‑то под неуклюжее бренчание Старчиковой гитары. Теперь уж не станет просить «птицу мерзлоты» вернуться. Исковеркала календарь, устроила вечный зимний месяц август. Крест! Крест на своём психоложестве!..

 

Внезапно, не попрощавшись, Игорь улетел в Киев. Как объяснили его родители: там Запад, там дядя и больше перспектив в учёбе и спорте. Видно, тот вечер не закончился у него с Гутькой брудершафтом. Злодейка‑вина купила ему билет подальше от греха. И всё‑таки не по‑дружески, не по‑мужски драпанул. Так размываются святые понятия дружбы, любви. И получается, первая дружба — не дружба; первая любовь — не любовь. А без них, без верности — худо человеку. Одинок он. И горечь одиночества донимает сердце, страх одолевает душу. И ничего нет страшнее этого страха.

 

***

Нестерпимо мучительно стало Виктору: и сердце ноет, и на душе гнёт. Хуже зубной боли. Зуб выдернул — и всё. А тут к какому врачу податься? Нет таких спасителей!

— Время лечит,— утешала мать.

Время… Месяц, два, год?.. Но оно, лечащее, подоспело вовремя, ко­гда уж совсем невыносимо Виктору стало, ко­гда проваливался во сне в пропасть и не мог совладать со смертным сном. Стонал, кричал — и мать, родная, бессонная, спасала его, будила, призывая на помощь Господа всемилостивого, Богородицу пресвятую и ангелов‑хранителей.

Отрешённый, подавленный, с потемневшим лицом, кое‑как сдавал Виктор сессию. Зато Гутька блистала, возвышалась на пьедестал ленинской стипендиатки. Завидев её, Виктор избегал встреч с ней, словно страшился замараться. Брезгливость она вызывала. И Гутька подстерегла его в пустынной аллее, где они ещё совсем недавно подолгу целовались. Преградила дорогу. Лицо — точно на солнце постарело. Голый взгляд, обрезающий всё, что было,— будто и не было. Такой она выглядела в час его увечного прыжка. Губы собрала в свисток — как судья на поле. Пожевала ими, собираясь говорить. Блеснули помидорные дёсны:

— Да, Чижов, я любила и люб­лю только одного Войнова! А с тобой… Назло ему. Чтобы вызвать ревность. Он уехал из‑за тебя, Чижов! Из‑за тебя! Ты понял! Да ты!..

Она заплакала, ткнула смуглыми кулачками его в грудь и побежала из сквера. Виктору же увиделась та, рождественская, милая девушка в серой мерлушковой шубке и в необыкновенных гетрах в шашечку…

— Всё, всё, дружище! — успокоил он себя, потирая лоб в холодной испарине.— Да здравствует августейшее предательство! Чем меньше желаний — тем ближе к цели! К цели!..— задумавшись, повторил он.— К какой?..

 

***

Скучающий ветер‑футболист брякал под окном пустой консервной банкой. Кошечка «в матроске» на суку тополя боязливо следила за железной «мышью». Если бы та не громыхала, не скрежетала страшно, охотница давно бы спрыгнула поиграть с ней. Охотничьи инстинкты… Футбол — та же игра в кошки‑мышки.

Футбол принёс несчастье Виктору, горькое, мучительное «похмелье». И теперь он вызывал отвращение. Никудышная игра! Всё на свете имеет своё предназначение: страны, города, люди, вещи… В чём же смысл футбола? Чтобы мужики развивали ножную мускулатуру? А сколько злобы зачастую извергается на поле, на игроков и болельщиков! «Товарищ судья, а меня девятый номер в ту степь послал!» — «Никуда не ходить! Играть!..» Да и на трибунах кипят тёмные страсти: свист, ругань, потасовки между фанатами. Даже в интеллектуальных шахматах гроссмейстеры обливают друг друга грязью. Что уж говорить о футболе! Подножки, сносы, умышленные увечья… Глянули бы высшие разумные существа на это дикарство. Странная планета! Треть жизни человек растёт, развивается, несмышлёныш. Треть жизни находится в состоянии краткой смерти — спит. Ни одного дня Земля не жила без вой­ны. И забавы — с выхлопами чёрной энергии. Вот на такой лесенке развития странное существо — человек. И футбол — показатель этого. Люди‑дети, ребята‑зверята… Никчёмная игра! Да, было у отца три сына… «Вон что деется! — удивляется матушка.— На пульбоме местов нету, а церква пустует. От лукавого такая разница». Вот потому никак не везёт нашим в футбол. Чтобы искажение до безумия не изуро­довалось, чтобы духовность вовсе не затёрлась футбольными ногами…

Вот такую «атаку» провёл Капитан, поглядев на свою бывшую любимую игру как бы со стороны. И успокоился, не желая и слышать более о футболе.

 

***

Успокоился на несколько лет. Маркшейдерствовал в Сибири. Женился на сибирячке. Помял его там шатун, до полной хромоты доконал увечную ногу. Вернулся Виктор Андреевич Чижов с женой и сынишкой в Заграйск. В техникуме «разубоживание» преподавал, затем директором стал.

Гутька дважды побывала замужем. Обзавелась девочкой и мальчиком. Служила чиновницей в администрации города. Раздобрела в рыхловатую тетёху — с насмешливым хохотком о себе, о своей жизни: столько надежд возлагали на красавицу, комсомолку, спорт­сменку, отличницу! Оказалась самой заурядной бабой. Неудачницей. Вот такая проза жизни.

Игорь Войнов подался в Москву, в демократы, поддерживал перекройку, разочаровался в оборотнях‑ненасытниках. И в поиске детства своего чистого, юности после долгого молчания написал письмо Чижову. Много накопилось у Игоря переживаний, боли за свою на­ив­ность, за Россию, за народ. Письмо получилось сумбурным, с перескоками с одного на другое, будто он боялся не успеть сказать своё последнее слово.

«…Пожар в камышах… Камыши самонадеянно возомнили, что это они зажгли пламя. На самом деле ветры тёрли их друг о друга. Ни один из правителей не осо­знал это и не покаялся перед народом за своё недомыслие, приведшее к бедам. А я каюсь, что поверил краснобайству и принял участие в разрушении великой страны.

Всё познаётся в сравнении. Да, не всё ладно было у нас. Но то, что творится теперь… А чёрные ветры всё трут и трут камыши…

Прыщавый бюргерчик садит самолётик в сердце нашей Родины — на Красной площади. Курсантский барк «Седов» арестовывают во Франции. Наши танкеры останавливаются для унизительных досмотров наглыми америкашками. Судьи баснословно штрафуют сборную России по футболу за то, что ворота у нас показались им короче на 6 мм…

У страны нет гимна. Величественная на­цио­наль­ная музыка наполняет торжеством и любовью к своим странам сердца футболистов Турции и Южной Кореи. И играют парни отменно! У нас же бездарные правители — и такие же тренеры.

Лобановский — великий. Но уже не наш — незалежный. Однако у него команда не семья, а машина.

Вспо­мни Стрельца, ко­гда он после отсидки появился в родном «Торпедо». С брюшком уже, толком не бегал. Но какое чутьё места и гола! Если уж получал пас, то гол наверняка всаживал. Похлеще Пеле будет! Национальное достояние. И упрятали мужика! Будто знамя сорвали. Чапаев — полудурок, Зоя Космо­демьянская — поджигательница, Стрелец — насильник… И великая страна поругана.

Что делать, Чиж? Ты же рыжий — всё знаешь. Слышал, директором в ГМТ. Стало быть, не последний человек в городе. Футбол в Заграйске совсем зачах. Потоптались в «А», вылетели в «Б» — и там едва держатся.

А по­мнишь, как мы гоняли в чистый дождик? А потом нам казалось, что и звёзды на небе играют в футбол. Да, они нас учили играть…

В Москве соловьиный футбольный свисток — в «зелёной» обёртке. Дай нам, Боже, что тебе негоже. Третьесортные бразильцы, словаки, датчане… Сброд!.. Меня взбесила одна шутка. Влиятельный футбольный фунциклёр, в «демократичной» бейсболке, на вопрос «братушки», болгарского журналиста: «Есть ли крылья у русского медведя?» — ответил как «истинный» патриот: «Есть, но они равны нулю». Вот эти «патриоты» всё делают, чтобы низвести Россию к нулю.

Виктор, ещё Ломоносов изрёк, что Россия будет прирастать Сибирью. В ГМТ все­гда были здоровые, крепкие ребята. Вспо­мни Петровича, царство ему небесное; слесарь, старик, а подбирал толковую команду. Уж клерков с Фарерских островов, которых наши сборники не смогли одолеть, «наказали» бы непременно.

Чиж, не кичись своим директорским саном! Собери ребятишек, как в наши старые добрые времена. Бог в помощь, как говорила твоя матушка, царство ей небесное!»

Целый трактат накатал Игорь Войнов. Газетчина в основном. А вот о камышах, трущихся под тёмными ветрами,— философия, ясная, убедительная.

«Директорский сан»… Ректорский уже. Если «путяги» в академии возвеличили, то вековой ГМТ всего лишь скромным институтом стал. Ректорское место — хлопотное, муторное даже. И, озабоченный вузовскими делами, Виктор Андреевич всё откладывал и откладывал ответ Войнову. Да и что писать? Не о футболе же?..

Жил ректор с женой и разведённым сыном в старой двушке, доставшейся ему от отца‑матери. Ездил на трамвае, и ничего в нём чиновного не было. И через неделю после письма Игоря встретил на остановке Августу. Она, оказывается, тоже получила от Войнова письмо. Короткое, правда. С вопросом, что такое футбол в женском понимании.

— Да, запуталась я среди двух футболистов,— похохатывала, подбочась, Августа.— И ты, Чижов, знаешь почему. Теперь жалею об этом. Мои благоверные, высокие чиновники, не видели ничего, кроме своих важных столов, домашних газет и телевизоров. Постные существа. Даже не болельщики. Помнишь, как мы болели? Как Игорь играл!.. Футбол — это парень эмоциональный. И таких женщины любят. Это я — дура!..

В этот же день вечером домой Виктору Андреевичу позвонил сам президент футбольного клуба «Регата» Станислав Шикун.

Взлёты и падения познал он. Играл за Заграйск, заметили, переманили в Ярославль, затем аж в ленинградский «Зенит». «Звёздная» болезнь вскружила голову. От назойливых почитателей с водочкой и пивком не было отбоя. Часто засиживался с ними… Вернулся в Заграйск, но здесь кумирня довела его до срока, услов­ного, правда. В бильярдной, где он пристроился кёльнером, пырнул кием по пьянке кого‑то, чуть глаза не лишил. К той поре непьющих в «Регате» не осталось. Так и влачились. Ко­гда же город отказался оплачивать «дармоедов», на скорую руку слепили акционерное общество. Тянули в попечительский совет ректора Чижова, но ему было не до футбола… Однако он поговорил с Шикуном, чтобы тот возглавил «Регату»: имя всё‑таки, заслуженный мастер спорта, и закодировался, уже полтора года держится. Тот вначале отшутился: «Сила есть, воля есть — а силы воли нет». Но затем решил попробовать…

Оказывается, и ему Игорь письмецо с вопросом черкнул: «Что такое для тебя, Стас, футбол?» И президент «Регаты» впервые задумался над этим и написал об азарте, адреналине, о кайфе победы… Ко­гда попал в пьяную «яму» и от него ушла жена, в час трезвой игры на поле забил в ворота победный мяч. И то­гда показалось ему, что он страстно вошёл в женщину…

И теперь уже по телефону поделился с учёным мужем с открытием, что и в футболе затаился великий закон жизни — закон пестика и тычинки.

Похоже, Игорь хотел постичь философию футбола, завершить глубоким осмыслением те стародавние мальчишеские рассуждения о нём.

И Старчик со Старцевой (урождённой Посовской) получили «послание» от Войнова, и ещё человек пять. «Послание»… Так сказала супруга Старчика. Что это? Тоска по родине, память детства, школьных лет?..

Удивительная парочка — Старцевы. Сошлись небо и земля. И живут лучше всех. Нарожали детишек: горох — мал мала меньше. Воркуют мамаша и папаша. А как красиво о футболе выразились, целую поэму пропели. Для каждой страны футбол своё значение имеет. Для Бразилии, Аргентины, Франции, Испании, Италии — сброс избыточной энергии. В Англии — разгон туманов. В упорядоченной Германии футбол — это чётко отлаженная машина, ещё больше дисциплинирует. Россия… Просторы, воля, свист ветра, лихачество, постоянная борьба, чувство локтя… Мяч — орёл над полями…

 

Промедлил с ответом Виктор Андреевич — и получил из Москвы бандероль. Но почерк на ней не летучий, не войновский, а округлый, учительский.

 

Уважаемый господин Чижов!

Не дождался Игорь вашего письма… Ушёл он от нас в светлый день Яблочного Спаса. Завещал отослать вам свои записи.

Да поможет вам Господь!

Ирина Войнова

 

Застонал Виктор Андреевич, в отчаяньё вцепился в поседевшие, но густые ещё, жёсткие волосы:

— Друг, друг!.. Прости!..

Да, так вот простился Игорь письмами с друзьями, с Заграйском… Но не с футболом. Записи его были проникнуты думами о футболе, и любимая игра виделась ему защитницей России, её чести. И дух Игоря Войнова, казалось, находился по правую руку от друга, которому он завещал продолжить далёкие юношеские устремления.

Четвертушки, полоски, клочки бумаги со стремительным почерком Игоря. Видно, записывал возникшие мысли не за кабинетным столом.

 

***

Из писка вылупился комар. Комарин сокрушается, что из наших клубов некого брать в сборную. Игроки не соответствуют европейскому уровню. Расписался в своём тренерском бессилии. Геморройный зад раздался от чиновного сиденья на тёплом месте. Как щедры недра нашей страны, так богат наш народ талантами. Искать надо, господин футбольный дегенерал!

 

***

После круглого стола, тематического — «Форте, фортуна!» — меня ошармил голливудской улыбкой международный спортивный делец в строгом сюртуке с пасторским воротничком‑удавкой. Его заинтересовали мои технологии развития футбола, и он решил купить меня вместе с ними. Я ему сказал, что у меня есть соавтор, друг юности, Виктор Чижов. Уверен, что он, как и я, не купится ни на доллары, ни на евро. Раздражённый знаток русского фольк­лора выдал: «Господин Войнов роет сук, на котором сидит».

 

***

Игру определяет и форма. Она должна быть празднично‑победной. Клички принижающие отменить: Пупа, Пузырь, Горбатый, Фонарь… Есть футбольные фамилии: Стрельцов, Колотов, Быстров, Ударцев… Обычно парни с такими фамилиями оправдывают их.

 

***

Тренерам до́лжно посылать помощников‑поисковиков в самые отдалённые места нашей страны. Те дают объявления о просмотре и устраивают футбольный «кастинг». При отборе игроков необходимо учитывать физические данные: рост, атлетизм, выносливость, скорость, реакция. А также болетерпимость, видение поля, чувство паса, гола. И, конечно же, душевное здоровье: дружелюбие, юмор, непаникёрство, дисциплина, товарищество, нервачество, скромность. Самодовольство — смерть футболиста. У обнаруженных самородков должны быть совесть, чувство благодарности. Команда — это семья, тренер — отец. И самое главное — любить футбол и свою страну!

 

***

Комарин играл средненько. Выбился в фунциклёры. Теперь тренер‑«энергетик» и сборной. Самый дорогой. «Энергетики» — самые дорогие игроки всех расцветок: белые, чёрные, жёлтые — и даже краснокожий звездун из Мексики. Не спорт — а биржа. Игры́ нет — а долла́ры надо оправдывать. Демагог! За год развалил и клуб, и сборную. И на всё «патриотический» ответ: «Это страна такая!» Сынишка спрашивает отца: «Папа, а кто такой футболист?» — «Профессия есть такая — Родину позорить!»

Ещё полководец с футбольной фамилией Наполеон говорил, что нет большего зла, ко­гда человек — не на своём месте. У нас это — на­цио­наль­ное бедствие.

 

***

Собачонку на поле освистали, ко­гда выходили игроки. И на этот раз сборная осрамилась. 1:2! На своём поле пронеслись островам Папуа — Новая Гвинея. Па‑пуа‑сам!.. Может, и к лучшему. Может, теперь Комарина попрут?.. Горько и больно!..

 

***

Всё видится освистанная собачонка на поле… Надо что‑то делать! Напишу Чижу. Мой корефан — корифей! К сожалению, он, как и я, идеа­лист. А идеа­лист — это абсурдист. Но ведь только в здравую голову приходят сума­сшедшие мысли.

 

***

Я безнадёжен. Осталось совсем немного… Но какое‑то странное предчувствие. Есть такая межа в жизни, ко­гда всё, что ни случается с человеком, к счастью.

 

***

Любое мгновение в жизни человека — это его прошлое, настоящее и будущее.

Рак открыл дверь и вошёл ко мне…

 

***

С тонким писком проскрипел по окну первый опавший листочек. Прозрачно‑золотистый. Словно крылышко… Принёс осень. Просветлённую…

Солнце подняло город из сумерек и покатилось по вспыхивающим окнам — будто футбольный мяч…

 

Виктор Андреевич ехал в трамвае в институт, а солнце всё катилось по окнам высоток на сопках, словно хотело ослепить все окна Заграйска. И сравнение солнца с футбольным мячом показалось Чижову нелепым, ко­гда трамвай остановился на Заводской. Никто из него не вышел, и никто не вошёл в него. А четырна­дцать лет назад полтрамвая выходило. Теперь цехи судоремонтного пусты. Лишь старики приходят ино­гда в них на часок‑другой потокарить, послесарить за так, поддержать жизнь… До футбола ли тут?..

Жвачный юнец с затычками от плейера в ушах, как заведённый, мотал головой в такт хиту и в трансе проблеял:

 

Скакай, пока скакается!

Мечтай, пока мечтается!..

 

— Скакай, скакай…— растерянно проговорил Виктор Андреевич, и память перенесла его в те футбольные метельные зимы и тайфуны, ко­гда несгораемым солнцем летал их верный мяч.

Ничего подобного этот хилый юнец не испытает. Ему даже безразлично, что некий Абрамович продаёт Россию английскому футболу. Хорошо, хоть Игорь не застал этого злодеяния.

И правота друга увиделась Чижову. Боль за страну, за простой народ — в его «футбольных» записках. Ярость, благородная и светлая, должна вылиться на зелёном поле, на передовой, как при защите Родины. И в память о друге будет со­здана та команда, о которой он мечтал…

 

Пройдя пол‑аллеи, Виктор Андреевич присел на скамейку около высохшего фонтана со скульп­турным лотосом в центре.

— Плохой ты ректор, Чижов! — покачал он го­ловой.

Из боковой аллейки на площадку возле фонтана выкатился сияющий футбольный мяч. К нему подбежал малыш в спортивном костюмчике и пнул его в ноги подошедшей матери.

— Как ты у меня вырос, сынок! — отпасовала она ему мяч.

— Да, я босой узе! Могу мясик в волота забить!.. Мама, а посему водиськи нет?

Виктор Андреевич поднялся:

— Завтра будет, капитан! Придёшь завтра?

— Папа в моле, а мы каздый день с мамой тленилуемся!

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

© 2011 - 2017. Казань журнал . Все права защищены.
© ТАТМЕДИА. Все материалы, размещенные на сайте, защищены законом.
Перепечатка, воспроизведение и распространение в любом объеме информации,
размещенной на сайте , возможна только с письменного согласия редакций СМИ.
Создано при поддержке Республиканского агентства по печати и массовым коммуникациям РТ. 

© ТАТМЕДИА. Все материалы, размещенные на сайте, защищены законом.Перепечатка, воспроизведение и распространение в любом объеме информации, размещенной на сайте , возможна только с письменного согласия редакций СМИ.