+7°C
USD 58,88 ₽
Реклама
Архив новостей

На площади и за рекой

Немецкий «тигр» и африканский слон 
на улицах Казани

Писатель-шестидесятник Василий Аксёнов родился в Казани. Своё детство и военные годы, проведённые в городе на Волге, он описал в рассказах «Рыжий с нашего двора», «Зеница ока» и других, а также в неоконченной повести «Lend-leasing».
Казанский поэт, сосед и приятель Аксёнова, Рустем Кутуй вспоминал о житье-бытье во дворике дома на Карла Маркса, где теперь находится Музей Аксёнова:
«Двор-то какой у нас был. Будто и не двор вовсе, а одна общая футбольная площадка. И стёкла разбивались с чистым звоном, и грачи кричали на высоченных липах, и радиола песни военные пела для каждого. Двор оживал с раннего света и замирал при полных свежих звёздах, как большой кусок голубого стекла. Первым обживал новый день косой маленький фокстерьер Булька. Его спускали прямо из окна, чтобы он пожил на тихой воле. А немощная собачонка лаяла противно, повизгивала, носясь кругами. И двор просыпался.
На ничейной террасе обсуждались все новости. Мы знали всё обо всех, потому что война сблизила людей на расстояние одного дыхания. Во дворе, по золотой серёдке, росли огурцы и тыквы. Если пахло пирогами, то тоже на весь двор, и мы ждали у какого-нибудь окна молча, с расширенными глазами. Окно открывалось, и на тарелке дымились удивительные пирожки. Их и пекли-то специально для нас — одинаково маленькими и с поджаристыми корочками, в руках пирожки обжигались, обещая красивую и сытую жизнь».
Публикуемый рассказ В. Аксёнова «На площади и за рекой» перенесёт читателей в победный 1945 год на улицы Казани, запруженные праздничной толпой. На площади Свободы стоял, уткнув «нос» в тротуар, поверженный «Тигр», а по Карла Маркса «слона водили, как видно, напоказ». Казанцы ликовали, танцевали под гармонь, угощали друг друга вином и домашними пирожками. Фронтовики, сверкая медалями, раздавали детям и девушкам конфеты и мороженое. И все кричали: «Ура! Победа!!!» 

 

На площади и за рекой

Всю ночь ждали, и во всём нашем ветхом деревянном доме в центре Казани, в бывшем особняке инженера-промышленника Жеребцова, во всех десяти комнатах-квартирах постоянные жильцы и эва­куированные сидели на венских стульях, на табуретах, на сундуках, тихо переговариваясь друг с другом и поглядывая на серые тарелки радиоточек, а мы, мальчишки, копошились в захламлённом коридоре, играли в «махнушку», покуривали, никто нас не гнал спать.
То ли был дождь, то ли чистая луна освещала замершие в ожидании улицы, то ли был ветер, то ли полный штиль, то ли были мы голодны, то ли сыты — всё это не имело никакого значения и не замечалось в эту ночь.
Конечно, мы знали уже несколько дней, что Берлин взят и вся Германия занята нашими и союзными вой­сками, но неужели именно сегодня объявят о том, что кончились эти четыре года, эти четырежды четыре года, что никто в доме, во дворе и в школе не получит больше похоронок, что всем злодействам Гитлера пришёл конец.
«Махнушка» — странная игра военных лет, странный спорт. Она пропала вместе с войной, и нигде и никогда после я не видел детей и подростков, подбивающих сапогом кусок собачьей шерсти, утяжелённый свинцовой пломбой. Чемпионом «махнушки» был вертлявый подросток — Дамир Фазиев. Он бил и бил, число ударов перешло уже за полтысячи, а «махнушка» всё не падала на пол, нога чемпиона работала, как шатун, а сам он болтал, скалил в улыбке жёлтые, прокуренные зубы.
«Дамир» — это значит «Даёшь мировую революцию». От сокращения этих слов получилось благозвучное восточное имя. Была также среди нас девочка Эльмира, что означало полностью «Электрификация мира», и девочка Велира — «Великий рабочий».
Итак, Дамир исполнял свой коронный номер, а мы сидели на продранном матрасе: Эльмира, Велира, Рафик Сагитов, Боря по кличке Пузо, Севка Пастернак, Толик, Валерик, Шурик и я. Говорили мы о том, о чём многие дети говорили в то время, — о пленении самого Гитлера и о наказании проклятого злодея.
Вот, представьте, огромный чан, а в нём кипящее олово, и ме-е-едленно туда… Нет, гораздо лучше — в словаре Брокгауза и Ефрона описана китайская казнь «тысяча кусочков»… В клетку, в клетку Гитлера и возить по всем городам…
Гитлер, комически-ужасный, то тигр, то обезьяна, то шакал, то с топором и до локтей в крови, а то пригорюнившийся по-бабьи — «потеряла я колечко, а в колечке двадцать две дивизии», — вставал перед нами с бесчисленных карикатур и сатирических плакатов.
Разволновавшись, мы шебуршали на матрасе, и из‑под нас выскакивали распрямляющиеся пружины.
В другое время на нас бы шикнули, накричали, разогнали бы всю капеллу, но в эту ночь взрослые бодрствовали и тихо бродили из комнаты в комнату, тихо переговаривались, кое-кто всхлипывал. Лишь из квартиры молодого инвалида Миши Мамочко в полуподвале доносились пение и женский визг.
Юрисконсульт Пастернак Нина Александровна курила большую папиросу, преподнесённую ей в эту ночь тётей Зоей, работницей кондитерской фабрики имени Микояна. Всю войну Нина Александровна тяжко бедствовала, мазала свечкой сковородку, жарила на стеарине картофельные очистки, молча слезилась, а иной раз громко рыдала, говорила что‑то интеллигентное, скрытно-умоляющее, а иной раз с площадной бранью обрушивалась на Севку. Никак не могла она приспособиться к военному быту, и соседи кое-как от жалких своих средств старались её тянуть, кое-как поддерживали, приглашали вечером к печке погреться. Нина Александровна у печки оживала, расстёгивалась, развязывалась, убирала вечную свою капельку с кончика носа, рассказывала о крепдешиновых платьях, о чебуреках на Военно-Грузинской дороге. Потом засыпала с открытым ртом.
От того блаженного времени, от золотого века «до войны», сохранились у нас патефонная пластинка, морская раковина и фотоснимок с пальмами и надписью «Привет из Алупки». Пластинка пела: «Ты помнишь наши встречи и вечер голубой, взволнованные речи, любимый мой, родной…», а на обороте: «Саша, ты помнишь наши встречи… весенний вечер… каштан в цвету… как много в жизни ласки… как незаметно бегут года…» Пластинка пела молча, в памяти, ибо патефон давно уплыл на барахолку, на Сорочку, туда же, куда уплыли крепдешиновые платья Нины Александровны.
Тётя Зоя, напротив, была добрым гением нашего дома. Она была Милостью Божьей Экспедитором кондитерской фабрики имени Микояна. Помню, в первый год войны наше семейство после ухода на флот дяди как-то растерялось, растеклось. Мы не могли «прикрепиться» ни к одному магазину, и продовольственные карточки пропадали втуне. Явилась тётя Зоя, собрала целый ворох бесполезных розовых бумажек и заявила:
— С «жирами» ничего сделать не могу, а «сахар» отоварю у себя полуфабрикатом.
Полуфабрикат оказался коричневой, пахучей, невероятно сладкой мнимошоколадной массой.
В эту ночь тётя Зоя затеяла пироги. Вдруг ожила и загудела в коридоре огромная русская печь, которая давно уже, много лет, печью не считалась, а рассматривалась скорее как памятник промышленнику Жеребцову. Тётя Зоя была самой активной и оптимистичной, хотя муж её погиб ещё в первый год. Она уже готовилась к коллективному пиршеству, а другие жильцы хоть и готовились, но робко, нерешительно, всё ещё не веря, что Это произойдёт сегодня.
— Сегодня, — говорил фотограф дядя Лазик работнику обкома Камилу Баязитовичу, — из достоверных источников — сегодня. Камил Баязитович, ведь сего­дня, не правда ли? Ну скажите, все уже знают…
— Терпение, товарищи, — посмеивался Камил Баязитович. — Терпение и труд всё перетрут. Всякому овощу — своё время. Будем живы, не умрём. Сегодня или завтра, объявят — узнаем. Главное — враг разбит, победа за нами.
По коридору прогуливалась белокурая красавица, внакидку синее пальто — дар заокеанского союзника, моя сестра Инна.
«Я иду не по нашей земле. Занимается серое утро. Вспоминаешь ли ты обо мне…»,— напевала она и улыбалась, погружённая в свои особые, свойственные лишь красавицам мысли.
Распахнулась дверь полуподвала. Рыкая, вылез могучий Миша Мамочко, тёмный элемент. В полуподвале у нас была «малина», а сам молодой силач, как потом выяснилось, был главарём подпольной артели каких-то гоп-стопников, попрыгунчиков, какой-то банды вроде знаменитой «Чёрной кошки». На фронте Миша был две недели и ранение получил, подобно Ахиллу, в пятку, но не погиб от этого, как древнегреческий герой, а, напротив, вернулся, спасся, и военкомат больше его не тревожил. Обычно он ходил прихрамывающий, молчаливый, с загадочной улыбкой, в хромовых «прохорях», с палочкой, бузил шумно, но редко и в полуподвале, не на глазах. Все его боялись невероятно, он был спокоен и снисходителен к соседям, и лишь одна у него была слабина — белокурая медичка Инна не давала ему покоя.
Сейчас он приступил к моей сестре, выпирая мускулами из шёлковой майки, поддавая плечом, небрежно, вбок рыча:
— Пойдём, Инка…
— Да ну вас к чёрту, Мамочко! — хохотала Инка.
— Смотри, «летуны» твои разлетятся, а Мамочко останется, будь спок. Я тебя ещё потрогаю своими ручками.
— Стыдитесь, Миша, сегодня война кончается, а вы… — воскликнул дядя Лазик.
— Война! Война! — вдруг заорал Мамочко кривым ртом. — Кому война, а кому мать родна!
— Позор! — воскликнула Нина Александровна.
— А вот я сейчас его ухватом! — крикнула тётя Зоя.
— Держись в рамках, Мамочко, — сказал Камил Баязитович.
— Дорожку не спеша старушка перешла, — запел Миша, — навстречу ей идёт милиционер.
Свисток не слушали,
Закон нарушили,
Платите, бабушка,
Штраф три рубля…
Играя в такт большими белыми плечами и выставив впереди растопыренные пальцы, он двинулся на дядю Лазика, но в это время по всему дому из всех радиоточек медлительно прозвенели позывные московского радио, и разом застучали на улице пистолетные выстрелы, послышалось «ура».
Под окнами на мокром асфальте с поднятыми пистолетами стояли Инкины «летуны», три молодых наших красавца с тросточками, а одна рука на перевязи, а одна нога в гипсе, а четвёртым был француз с костылём, выздоравливающий офицер из полка «Нормандия-Неман». Все четверо вопили «ура», палили в воздух, в серое, едва пробуждающееся небо и сияли сияющими глазами, молодыми глазами победившей молодёжи.
— Инка, победа!
— Победа!
— Инка!
— Внимание! Говорит Москва! — наплывал из репродуктора левитановский раскат.
Француз плясал вокруг своего костыля. Победа необозримой танцплощадкой, феерическим дансингом сияла перед колченогими Инкиными мальчиками.
А мы, зашвырнув куда-то «махнушку» и не дослушав даже приказ, сыпанули по улице Карла Маркса к центру нашего города, к площади Свободы — Дамир (Даёшь мировую революцию), Эльмира (Электрификация мира), Велира (Великий рабочий), Рафик Сагитов, Боря по кличке Пузо, Севка Пастернак, Толик, Валерик, Шурик и я.
Мы бежали изо всех сил, и всё рвалось перед нами, всё открывалось с треском, с хлопаньем, мгновенно, на миг, как будто лопалось в разных местах белёное полотно, — первый луч солнца, одна голубая лужа среди множества тёмных, косичка, бантик, красный флаг, самолёт, лошадь, моряк — ярко и навсегда.
Когда мы выбежали, улица была пустынна, а к площади мы подбегали уже в густой бегущей толпе, а на площади в лужах под окнами юридического института уже танцевали студентки, и подъезжали уже трамваи, обвешанные людьми, и на столбах висели уже мальчишки, и вывешивались лозунги на Доме офицеров, на заводе «Пишмаш», и за колючей проволокой со строительства оперного театра кричали и махали пилотками — вот чудо! — пленные мадьяры, и… и… мы все бежали, боясь куда-то опоздать, что-то упустить, и опомнились только на башне пленного «Тигра», с бессильно повисшим орудием, который вот уже года два стоял на площади среди других трофеев.
Появились самолёты, два самолётика «ПО-2». Они спустились так низко, что можно было видеть смеющиеся лица лётчиков. Они пролетели прямо над трубами и рассыпали множество листовок: «С победой, товарищи!» Потом листовки эти стали бросать из окон Дома офицеров, с крыш, а бипланы целый день улетали и возвращались с новыми порциями листовок.
Мы сидели на грязном чудовище, которое кто-то где-то когда-то любовно ковал для того, чтобы всех нас убить, а теперь чудовище было понурым и жалким, со стыдливо опущенной пушкой, а мы сидели на нём для того, чтобы всё видеть вокруг, а вокруг было…
Леонид Утёсов: 
Барон фон дер Пшик 
Отведать русский шпиг 
Давно уж собирался и мечтал…
— Девочки, девочки, ловите старшего лейтенанта! Качать его, качать! Ой, батюшки, сил нет! Ой, умру!
Клавдия Шульженко:
В запылённой пачке 
старых писем
Мне случайно встретилось одно…
— Ребята, а где же Гитлер? Неужели утёк? Его убили? Дудки! Его видели в Дублине переодетым. Подводная лодка Гитлера замечена возле острова Гельголанд. Убежал, зараза? Да нет, он отравился…
Марк Бернес:
Рыбачка Соня как-то в мае,
Направив к берегу баркас…
— Что же теперь будет? Ах, как будет славно! И карточек не будет? И чумары не будет? И толкучки не будет? А что же будет? Будет масло и сыр, вишнёвое варенье, и будет футбол. Бутусов опять будет ломать штанги, а я поступлю в университет, ах, как будет славно!
«Кто ты, кто ты, кто ты, кто ты? Я солдат девятой роты, тридцать первого полка…», «На позицию девушка провожала бойца…», «Над светлой и чистой любовью моей фашистские псы надругались…», «Ночь коротка, спят облака, и лежит у меня на ладони незнакомая чья-то рука…», «И вот он снова зазвучал в лесу прифронтовом…»
Вот идут наши герои, наши кумиры, и не в строю, не печатая шаг, а взявшись под руки, словно девушки, и смеясь, пехотинцы, артиллеристы, танкисты, все рода войск, идут, бренча орденами и медалями. А вот — о боже! — моряк с гвардейской чёрно-оранжевой лентой, почти такой же фантастически прекрасный, как наш тихоокеанец дядя.
Прибежал потерявшийся было Пузо.
— Ребята, за мной, там подполковник всем мороженое даёт!
С «Тигра» всех как ветром сдуло, и все — к подполковнику, который медленно двигался в толпе, толкая перед собой тележку. Тележка была закуплена им целиком по коммерческой цене, и он угощал всех ребят — всех, любого без разбора, — коричневым кислым мороженым, странным мороженым тех лет, сделанным из невероятно странного молока «суфле».
Я много бы дал за то, чтобы вернуть тот день и особенно тот миг, тот мой восторг, когда над площадью чистым серебром запели фанфары и мы увидели слона. Огромный серый лоб и спина слона плыли над толпой, а на спине стоял мальчик-униформист с трубой. А за слоном горделиво шествовал учёный верблюд. Это был цирк Дурова, гастролировавший тогда в Казани. В полном составе он вышел на улицы, чтобы поздравить горожан.
Впереди на белом коне ехал сам Дуров в гусарском костюме, расшитом золотом. Ментик, кивер, сабля и ташка — всё как полагается. Дуров держал в одной руке знамя, в другой — пылающую трубу. Далее следовал, поводя хоботом, слон. В огромном сердце слона, конечно, бушевал восторг, но он сдерживал себя, слонище, и деловито топал вслед за танцующим крупом лошади. На боках его висели фанерные щиты с надписью «Победа». Подскакивая, мы цапали африканца за бахромчатые уши, и в другое время он, конечно, пресёк бы такое нахальство, но не в этот же день, и он дарил нам эти прикосновения так же, как подполковник мороженое.
Корабль пустыни шествовал далее с униформистом между двумя косматыми горбами, с такими же, как у слона, фанерными щитами на боках. Трудно, конечно, было ему смахнуть с морды гримасу вечного презрения, но всё же в отвислых его губах таилась улыбка.
За верблюдом, вообразите, катила «эмка», на крыше которой сидел леопард. Хищник туповато и вяло поводил жёлтыми глазами, видимо, слабо разбираясь в обстановке, зато медведи внутри «эмки» вели себя шумно и даже разухабисто, крутили мордами, махали лапами, били друг друга по плечам.
А дальше бежали, бренча и топоча, три упряжки пони в бубенцах и лентах, а в разукрашенных колясках множество было набито всякого зверья, а также там сидели артисты с гармониками и дудками.
И вся эта немыслимая кавалькада прошла через площадь Свободы, потом по улице Лобачевского, мимо Чёрного озера, потом по Чернышевского к нашему белому кремлю, потом спустилась на улицу Баума­на и докатилась до Кольца и снова вверх по улице Куйбышева к площади Свободы, и всё это в серебряном пении фанфар, в мелькании самых ярких красок под абсолютно голубым небом, и так они топали, цокали, бренчали, трубили, словно отделяя этим своим шествием для всех ребят военные, прошлые годы от будущих — мирных.
Кажется, солнце держалось в этот день гораздо дольше, чем ему полагалось по календарю, но всё же оно село, укрылось в далёких и таинственных западных районах города, и голые ветви деревьев резко обозначились на голубовато-зелёном небе, и лишь тогда мы вернулись в наш дом, пропахший сдобными пирогами, в скрипучий уютный ковчег, болтающийся среди весеннего моря.
К исходу ночи пироги были съедены, и в доме воцарилась блаженная, сытая, чуть-чуть урчащая тишина. Только лишь ходики работали сильно, напористо, даже ожесточённо.
Я лежал на своём диванчике и думал об этом дне и обо всём мире, в котором прошёл этот день. Огромность мира в те годы тревожила меня, казалось невероятным существование чужих и далёких стран, совершенно равнодушных к нам и к нашей судьбе. Я думал о том, что вот этот-то уж день прожит всем миром одинаково, что в этот день у всего мира была только одна общая новость, и эти мысли успокаивали меня и наполняли ощущением некоей странной гармонии. Я закрыл глаза и растворился в этом блаженном состоянии…
…Вдруг я услышал шарканье чьих-то ног у нашего подъезда, тихий стук костяшками пальцев в дверь. Стук был коротким, но шарканье не прекращалось: кто-то тщательно вытирал ноги о крыльцо. Стук повторился.
Я натянул штаны, накинул телогрейку, тихо вышел из комнаты и спустился в подъезд. Там уже стояли Дамир, Велира и Севка Пастернак.
— Кто-то стучит, — боязливо сказала Велира.
— Кто там? — крикнул Дамир.
— Откройте, пожалуйста, — послышался за дверью глуховатый мужской голос.
На крыльце стояла какая-то сутулая фигура в чёрном, сильно поношенном пальто, в шляпе. Из-под широких обвислых брюк матово блестели головки новых калош.
— Вам кого? — сердито спросила Эльмира.
— Тише! — оборвал её Севка. — Что ты, не понимаешь?
— Я, собственно, просто так, — пробормотал человечек. — Проходил мимо и решил постучать. Должно быть, нервы…
— Вы, наверно, по запаху, — любезным голосом сказала из-за наших спин тётя Зоя. В руках у неё был ухват. — На пирожки потянуло? Заходите, попотчуем.
— Нет, спасибо, что вы, я в самом деле ошибся, ваш дом пятьдесят пять, а мне нужно двадцать два. Сами понимаете, как похожи эти цифры. Просто посмотрел не с того ракурса, — бормотал человечек и продолжал осторожно отступать.
— Севка, Васька, Борька, заходите справа, — скомандовал Дамир.
Человечек резко повернулся и побежал. Мы бросились за ним. Мы бежали очень быстро, но никак не могли его догнать. Прямо перед нами мелькали его новенькие калоши, слышались прерывистые хрипы, вырывающиеся из его груди, но дотянуться, схватить за полу чёрное развевающееся пальто никому не удавалось.
Уже начинало светать, и в конце гулкой улицы небо было розовым, низко висели трамвайные провода, орали грачи в пустых садах.
— Простая ошибка, элементарная путаница! Думал, двадцать два, оказалось — пятьдесят пять! — дико заорал человек, резко свернул за угол, в туче брызг пролетел по лужам сквера и дунул вниз по Подлужной, к тускло светящейся ленте речки Казанки, за которой начинались уже поля и синели, розовели, зеленели маленькие озерки. Он бежал прямо к узкому дощатому Коровьему мостику.
— Неужели не догоним, неужели уйдёт?! — крикнул я.
— Как же, уйдёт! Там наши! Попался, голубчик! — закричала тётя Зоя.
На мосту действительно были наши — Инка и её «летуны». Красавица сидела на перилах, свесив кудри, офицеры играли на гитарах, а француз пел никому из нас не известную песню:
Как я хочу в вечерний час
Кольцо Больших бульваров
Обойти хотя бы раз…
— Ну вот, уже гонят! — воскликнула Инка. — Мальчишки, только не стреляйте — надо живьём!
Офицеры, раскрыв объятия, побежали к человечку, но тот вдруг оторвался от земли и тяжело полетел над рекой Казанкой, заваливаясь, ухая, стеная, рыча, то ли как сова, то ли как подстреленный бомбардировщик.
— Эх, где же мой «Як»! Где же мой «Илюшин»! Где же моя «Аэрокобра»! — в досаде закричали «летуны». По мосту загрохотали их сапоги и наши дырявые ботинки.
Человечек неуклюже приземлился на другом берегу и побежал по полям, по вязкой весенней земле.
Мы мчались за ним мимо озёр под бледной луной и розоватой зарёй, смешались ночь и день, чёрное пальто всё трепыхалось перед нами, и мелькали калоши.
В одном из озёр по пояс в воде стоял голый Миша Мамочко.
— Берлин брал, кровь мешками проливал! — заорал он. — Вся грудь в крови! — завопил он, нырнул и вынырнул. — Искусана клопами! — захохотал он. — Граждане, червонец за шутку!
На берегу другого озера сидел с удочкой Камил Баязитович. Увидев погоню, он вскочил.
— Так и знал, что клюнет! — закричал он. — Вот это щучка.
Однако человечек снова совершил полёт над озером на распластанных вроде бы драповых, вроде бы бронированных крыльях и, вновь приземлившись, пустился в поля.
Впереди, на холме, у треноги фотоаппарата суетился дядя Лазик, а рядом стояла с поднятой кверху рукой юрисконсульт Пастернак.
— Готовьте магний, Нина Александровна! — покрикивал дядя Лазик. — Снимок для истории! Оп!
Вспыхнул магний, на мгновение всё вокруг стало чёрным и белым.
— Готово!
Человечек бежал уже тяжело, калоши застревали в липкой земле, но он никак не хотел с ними расстаться.
И вот запели, зазвенели во всём чистом поле серебряные фанфары, и в розовом утреннем свете встали на горизонте конный гусар, и слон, и верблюд, и четыре медведя на крыше «эмки», и три упряжки игривых пони, и в колясках множество всякого другого зверья, и артисты с гармониками и дудками.
— Гу-у-у-у! — заголосил человечек. — Гу-гу-гу! Чучеро ру хиопластр обракадеро! Фучи — мелази, рикатуэр!
Взмахнув крыльями, он медленно поднялся в воздух, пролетел, нелепо кувыркаясь, малое расстояние и ухнул в какое-то зелёное озерцо.
Когда мы подбежали, озеро шло кругами. В глубине мгновенно промелькнули знакомая косая чёлка, усики и оскал, потом всё пропало.
— Капут Адольфу, — сказал Дамир и вытер пот. 

1967 

 

 

 

 

Продолжается подписка на второе полугодие 2022 года. 

Стоимость подписки на полгода для жителей Татарстана — 747 рублей.

Для Москвы — 809 рублей (и это дешевле, чем покупать журнал в розницу!) 


Подписаться можно в любом почтовом отделении России

(для Татарстана подписной индекс П2353, для других регионов — П7078).
Онлайн, на сайте Почты России:
https://podpiska.pochta.ru/press/П2353 (для Татарстана)
https://podpiska.pochta.ru/press/П7078 (для жителей других регионов)

Подписаться можно и на сайте госуслуг РТ в разделе "подписка" (поиск по тем же индексам или по названию журнала).

Купить журнал можно на маркетплейсах:
Озон
Wildberries 
Яндекс.Маркет
KazanExpress

 

Оставайтесь с нами — впереди нас с вами ждут новые номера, презентации и многое другое!

Следите за самым важным и интересным в Telegram-канале Татмедиа


Нравится
Поделиться:
Комментарии (0)
Осталось символов: