+2°C
USD 79,33 ₽
  • 15 октября 2020 - 12:31
    Осенняя Казань А вы знаете, где в нашем городе есть такое необычное место?
    873
    0
    1
Реклама
Архив новостей

Ваафа

Журнал "Казань", № 2, 2016
Начальник полицейского отделения сидел за своим рабочим столом c таким выражением на смуглом плоском лице, будто всего пару секунд назад он имел удовольствие самолично прогуляться по райским садам с гуриями, и не­ожи­данно обнаружил, что в его собственном начальственном кабинете на самую толику, но всё‑таки лучше.
Начальника звали Тамиром, только он не счёл нужным представиться - слишком мелкую сошку привели.
- Что случилось? - обратился Тамир к старшему следователю Ахмаду, лысому худому, жилистому мужчине лет сорока пяти, который сидел рядом с потерпевшими. Выражение лица старшего следователя серьёзное и значительное: глаза его время от времени устремляются к витиеватым буквам шахады, которая изящно вписана в форму золотой груши и висит в рамке чуть левее головы начальника. Недавно Ахмад перенял привычку раздувать щёки, но выходит у него чуть менее важно, чем у самого Тамира, и это правильно.
Старший следователь Ахмад, матёрый полицейский волк, знает, что к чему в этом ведомстве. Иначе как бы ему, простому деревенскому парню, дослужиться до приличного чина в туристической полиции? А вот его начальник Тамир - это совсем другое дело: широкий, важный, глаза как щёлочки. «Специально щурится»,- отмечает про себя Ахмад. Из‑за этого непроницаемого прищура, большой раскормленной груди, плавно переходящей в такой же мощный таз, начальник напоминает Ахмаду гигантского ската. Сходство особенно заметно, когда Тамир встаёт из‑за стола и плавно прохаживается по кабинету, стараясь не раскачивать своё широкое, как будто приплюснутое со спины и живота, тело: ноги его кажутся взятыми из другого комплекта - тоненькие, коротенькие.
Однако необычные пропорции только добавляют Тамиру загадки и величия, внушая уважение к повадкам гигантской рыбины. С детства он научен поворачивать в свою пользу даже недостатки.
Ахмад изгибается коромыслом и подносит начальнику заявление, которое уже успел составить пострадавший турист, а представитель турфирмы, явившийся в отделение по звонку, перевёл всё на арабский.
Начальник не торопится читать. Он снова скользит взглядом по туристу, его спутнице и обращается к Ахмаду:
- Немцы?
Следователь отвечает не сразу: он изгибает шею так, чтобы шеф, не дай Аллах, не увидел его спину, и только после этого осторожно выдаёт:
- Вы совершенно правы, господин полковник. Очень похожи на немцев. Одежда дорогая, не орут, свободно по‑английски говорят. Женщина ноги прикрывает…- тут Ахмад собирается сказать злополучное «но».
- …русские? - прерывает его полковник, который на самом деле, конечно, подполковник, но здесь никто никогда не зовёт его так.
- Русские, совершенно точно,- с облегчением выдыхает старший следователь.
Тамир тоже вздыхает свободнее, но по другой причине. Русские - это гораздо лучше, чем немцы.
Старший следователь в который раз невольно любуется выправкой своего начальника. Тамир богач по рождению. Самые лакомые кусочки туристического Египта в руках его многочисленных родственников, выходцев из Александрии. Следователю же Ахмаду остаётся только бегать волком, да волчком повёртываться. Но и это неплохо, совсем неплохо в его положении.
Теперь, определившись с основным, Тамир медленно пробегает глазами заявление.
- Так‑так. Дорогой телефон и кредитная карта. В такси?
- Совершенно точно - в такси. Он говорит,- Ахмад показывает на краснолицего белобрысого туриста в рубашке с вышивкой «Divenow, worklater»,- таксист щипнул из кармана.
Тамир недоверчиво усмехается и, не глядя ни на помощника, ни на туриста, просит гида перевести:
- Спросите, может быть, они просто забыли свои вещи в отеле?
Гид переводит, но лицо его так холодно, ясно, что про себя представитель туристической компании оценивает заход начальника полиции как неудачный. Тамиру не нравится поведение гида, но он не показывает виду.
- Мы же написали в заявлении,- хмурится турист.- Заметив кражу, я взял телефон жены и начал отслеживать перемещение моего телефона через GPS…
- Как это? - глаза Тамира чуть округляются, он водит взглядом с туриста на следователя и обратно, не меняя положения головы, в точности как скат, потревоженный близостью дайверов.
Начальник отделения чувствует в словах туриста подвох. Не подстава ли?
- Телефон посылает сигналы на спутник. Пока sim‑карта вставлена, я могу «видеть» свой телефон в любой точке мира,- поясняет турист, а гид переводит с тем же скучающим видом.
Тамир поворачивается к старшему следователю.
- Американская технология,- разводит руками Ахмад, словно извиняясь.
Холёной, слишком тонкой для такого мощного тела ладонью Тамир трёт лоб, хмурится: он и сам уже вспомнил, что пару лет назад читал в рамках переподготовки полицейских кадров о системе защиты телефонов и ноутбуков от кражи с помощью спутниковой навигации. Но это всё представляется пока как будто из другой жизни.
- Мы отследили,- продолжает турист,- что такси проследовало вдоль улицы с отелями, и вот в этой точке вор выключил телефон.
Турист пытается показать начальнику отделения карту с экрана, но тот слегка раздувает ноздри и поджимает губы. Этого достаточно, чтобы Ахмад загородил собою проход, аккуратно объяснив знаками, что потерпевший должен сесть на место.
Неопровержимое доказательство кражи. Неопровержимое. Тамиру хотелось бы, чтобы туристы написали заявление об утере, а не о краже. Обычно русские быстрее соглашаются, но он понимает, что, имея такие доказательства, те наверняка упрутся. И всё‑таки Тамир кивает Ахмаду. Кивок немного склонённой вправо головой - это тоже давно условленный между ними сигнал. Ахмад моментально понимает и просит представителя турфирмы перевести.
Тот переводит. Только вот что переводит? Голос гида доброжелательный, как будто даже вопросительный. Туристы что‑то кудахчут на русском, слышен голос девушки, хотя её не спрашивали.
- Да, они понимают разницу между кражей и потерей,- наконец сообщает гид.
Тон работника турбизнеса предельно вежлив. Тамир различает в его словах насмешку.
- Хорошо, примите заявление,- бросает начальник старшему следователю и утыкается взглядом в бумаги на столе.
Видеть эти лица ему больше не хочется, продолжать уговаривать их - бессмысленно. Как надоели!
- О чём они только думают, приезжая в страну, едва оправившуюся от войны? - выпроводив всех, спрашивает Тамир у своего помощника, совсем молоденького паренька, сидящего за столом, мраморная столешница которого покоится на тонких, по‑паучьи выгнутых ножках. Стол родом из 30‑х или даже 20‑х. Прекрасно сохранившийся антикварный экземпляр, видевший, наверное, ещё времена английского протектората. На столе резная подставка с художественной надписью на арабском. На самом деле там написано всего лишь: «Для приёма заявок», но для иностранцев выведенная белым по чёрному вязь выглядит загадочно и жутковато. Помощник делает попытку встать, но начальник жестом разрешает отвечать сидя.
- Совершенно непонятно, о чём эти туристы вообще могут думать,- произносит помощник и заискивающе улыбается.
- Только дурак будет носить телефон и кредитную карту в нагрудном кармане,- продолжает Тамир.- Хургада пуста. Лавки пусты, товар плохой, туристов мало, кое‑как заполнили отели… Они что, не могут связать два и два? Война. Только что закончилась война! Фасады стоят отштукатуренные, покрашенные, как новенькие. Они, наверное, смотрят и думают, что египтяне идиоты,- красят даже фасады строящихся домов. Кому придёт в голову, что под штукатуркой следы от пуль? Кто спросит, почему их не возят в район Старого рынка? А туристы что? Они и рады - ничего не видим, ничего не слышим! Даже осёл заметит, а эти только фотоаппаратами щёлкают и напиваются «Сахарой».
- Но ведь без туристов совсем никак? - робко возражает помощник.
- Хуже туристов может быть только их отсутствие,- сразу отступает начальник и добавляет сокрушённо: - Я только удивляюсь, какие они всегда глупые, алчные, драчливые, вечно пьяные.
- Всегда одно и то же,- кивает молодой человек.
- Вот этот, кажется, первый не пьяный,- Тамир глазами показывает на дверь, куда только что увели нового потерпевшего.
- Даже удивительно,- вежливо склоняет голову помощник.
- Меня обокрали, меня обокрали! Арабы - нация воров! - Тамир тоненько пищит, изображая жалующегося туриста.
Пусть этот, похожий на немца, вёл себя не так, но до него были сотни других.
- Карманников после войны стало больше, чем сахарного тростника вдоль Нила. Так ещё и ливийцы едут, и сирийцы теперь…
Помощник повторил прописную истину, известную в полиции любому, однако при слове «сирийцы» начальник отделения всё равно вздрогнул и пробормотал:
- Да уж, эти сирийцы вообще везде.
- Но русские ещё хуже,- молодой человек поспешил перевести разговор с опасной темы.
- А что - немцы что ли лучше? - вскинул брови Тамир.
- Немцы просто кошмарные,- согласился помощник, изобразив отвращение.
Тамир поднимает глаза, коротко смотрит, не отвечает. Парень устроился на работу совсем недавно и теперь отчаянно старается понравиться. Конечно, молод он ещё для такой должности, но очень уж просил за него Ахмад, и отказать причин не было. Следователь Ахмад службу свою знает, человек проверенный, и Тамир вовсе не собирался обижать давнего сослуживца. Только вот племянник Ахмада оказался немного… то ли туповат, то ли на месте себя ещё неуверенно чувствовал? Правда, работу вёз с тем же упорством, с каким маленький тощий ишак тянет доверху груженную товаром телегу на рынок. Что и говорить, оступался пока так же часто, то есть на каждой кочке.
Тамир поморщился. Хорошего разговора не выходило. Хороший разговор в последнее время стал большой редкостью. Все спешат куда‑то, ускоряются. Или просто повторяют, как попугаи. Что толку в таком разговоре?
Мужчина выдержал паузу и продолжил, не потому, что ему хотелось услышать мнение своего помощника, а потому, что молчать не было никаких сил.
- Что ж, в России разве хорошо? Подстерегут у подъезда и искалечат человека за бутылку водки. Знаю, бывал я в Москве. Разговаривал.
Начальник отделения провёл руками по лицу в ритуальном омовении.
- До чего довели Египет. Двести краж за месяц! Теперь ещё и таксисты воруют. Какой позор! Наверняка вор не египтянин.
Услышав это, молодой человек ещё раз пробежал глазами описание пре­ступ­ника со слов потерпевших: среднего роста, стройный, вьющиеся волосы, чуть вздёрнутый нос, немного полноватые губы. Внешность располагающая. Девушка даже охарактеризовала его как «смазливого». Особых примет нет. По описанию не понять - афганец ли, сириец, египтянин или ещё кто.
- Я пойду спрошу у потерпевших,- на­ив­но предложил помощник, но начальник только отрицательно мотнул головой.
- Для немцев мы все на одно лицо.
- Это русские.
- Для них тоже.
Тамир сложил руки колодцем и пристроил на них тяжёлую от недосыпа и жары голову, как вдруг из угла, где сидел молодой человек, раздалось:
- Дай бог, новый президент Ас‑Сиси перестреляет всех этих братьев‑мусульман и альхамдулелля станет новый Египет.
Веря и не веря собственным ушам, Тамир медленно поднял голову. Несколько секунд он внимательно смотрел в глаза помощнику, стараясь убедиться, что именно он произнёс эти слова.
Парень застыл и посерел лицом.
- Что? Что ты сказал?! Повтори! - прошелестел Тамир.
Помощник молчал. Его свежие молодые щёки впали от ужаса, который вселял тяжёлый, немигающий взгляд начальника полицейского отделения.
- Новый Египет? - переспросил Тамир, хотя уже понял, что не ослышался.- Новый Египет тебе подавай! Ты, сын блудливой верблюдицы и ишака извращенца! Мешок с катышками от старого барана тебе, а не Новый Египет…
После этого последовало витиеватое арабское ругательство, которое сильно напоминало «великий загиб» Петра Великого на арабский манер. Помощник сорвался с места и в одну секунду оказался в коридоре.
***
- Надо же - какой мамамуши у них тут всем заправляет,- проговорил белобрысый турист, обращаясь к своей спутнице на русском.
- Кто такой мамамуши?
- О, ты что! Это же из Мольера! Мамамуши - это самый почётный сан, какой только есть в мире!
Девушка усмехнулась невесело:
- Не найдут они ничего.
- Ну, хоть развлечёмся,- пожал плечами парень.- Дороговатое, правда, развлечение.
Девушка вдруг встрепенулась:
- Слушай, надо же предупредить Ваафу. Что сказать?
Парень молчал, разглядывая стены пыльной следственной комнаты: в шкафах - навалом пожелтевшие от времени бумажные папки, к которым, кажется, не притрагивались годами, у самого окна старый проржавевший кондиционер, размером с промышленный холодильник, добротный стол по офисной моде 70‑х девственно пуст. Глаз парня привычно ищет и не находит. Обстановка, шкафы, картины, мебель - всё это говорит о месте и его обитателях гораздо меньше, нежели мощность компьютера, диагональ планшета, марка и возможности телефона. Ничего из перечисленного в комнате нет.
- Да уж, вряд ли тут умеют усердно искать,- говорит парень в ответ на свои мысли.
- Сказать ей, что плохо себя чувствуем? - настаивает девушка.
- Кому?
- Да Ваафе же с мужем!
- А‑а‑а, Ваафе,- парень колеблется.- Да, скажи, что обгорели.
- Ага, а завтра пойдём к ним снова, и они увидят, что у тебя нет телефона и платим мы с моей кредитки,- не унималась девушка.
- Тогда скажи как есть.
- Неудобно как‑то.
- Тебе‑то что неудобно?..
Их тихий разговор и мерное поскрипывание шариковой ручки о бумагу, которое производил Ахмад, оформляя заявление, прервал сухой треск распахнувшейся двери. С немытого пола взвилась пыль, когда молодой помощник пронёсся по кабинету старшего следователя и резко оттормозился только возле кулера с водой.
- Что такое? - строго поинтересовался Ахмад по‑арабски.
Парень жадно пил и только зыркал по сторонам выпученными глазами.
- Что с тобой, Мухаммед? - следователь отложил ручку.
- Господин Тамир… я сказал ему…- начал было Мухаммед, но осёкся и виновато посмотрел на дядю.
- О чём они? - поинтересовалась девушка у своего спутника по‑русски.
- Откуда я знаю,- пожал плечами парень. - Арабским не владею.
- Это по поводу наших вещей?
- Вряд ли - какие‑то местные разборки.
Не обращая внимания на потерпевших, Ахмад с жаром принялся проклинать словоохотливость племянника.
- Сколько раз говорил тебе - длинный язык сокращает не только богатство, но и жизнь! Либо молчи, либо соглашайся, разве не я тебя учил? Посмотри на меня - уважаемый человек, а, между прочим, в твои годы кизяк собирал в ауле у твоего деда…
- Горе, горе! Если я начну торговать чалмами, то мужчины станут рождаться без голов,- пробормотал племянник, чем раздосадовал дядю до крайней степени.
- Мне кажется, один уже родился,- едко заметил Ахмад, после чего «разбор полётов» стал ещё эмоциональнее.
Русские туристы молча наблюдали из своего угла, как старший следователь размахивает руками и поворачивается вокруг своей оси, словно ветряной флюгер в грозу. Чем больше оборотов набирал следователь, тем быстрее менял цвет лица помощник «мамауши». Пару раз молодой человек даже скорбно заломил руки в духе театральной школы XVIII века. Из всего этого туристы поняли лишь одно - разговор между мужчинами происходил необыкновенно важный.
- Шоу за стеклом. Параллельная реальность,- прошептала девушка как раз в тот момент, когда родственники начали обсуждение особенностей египетского трудового законодательства.
- Я устал, ничего не соображаю, двое суток ведь не спал,- жаловался племянник.- Полковник сам всегда на работе - только спать уходит, а меня вообще не отпускает.
- Значит, так надо! - тут же парировал Ахмад.- Эка невидаль! Поспать пару ночей за собственным рабочим столом в кабинете с кондиционером…
- А‑а‑а‑а‑а‑а‑а! - вдруг закричал белобрысый турист.
Стряслось что‑то из ряда вон выходящее, потому что нарушать подобными дикими выходками значительную по всем признакам беседу вряд ли было уместно.
Ахмад прервал педагогический рассказ о том, где и в каких условиях он сам ночевал в возрасте Мухаммеда, и в крайней степени недоумения обратился к орущему потерпевшему по‑английски:
- What?
- Он пытается подобрать код к карточке! Он в банкомате! Уведомление от банка пришло на почту!!! Срочно! Туда!! Машину!!! - нервно выкрикивал парень по‑английски, но поскольку познания Ахмада в языках были весьма ограничены, он лишь смотрел на него томным воловьим взглядом и хлопал длинными чёрными ресницами. Вновь порозовевшее лицо Мухаммеда тоже отражало всю гамму эмоций коровы, довольной свежей порцией сена и жизнью вообще.
- Гид!!! Где этот чёртов гид? - в отчаянии восклицал потерпевший по‑русски, потом по‑английски и даже кое‑как сформулировал по‑немецки, но ему никто не ответил.
Неизвестно, сколько бы ещё времени белобрысый исполнял свой диковинный танец перед сакрально застывшими стражами порядка, потрясая телефоном и шепча заклинания на разных языках, если бы его спутница не разрушила этот ритуальный морок.
- Махмуд!!!! - крикнула она, выбегая в коридор.- Махмуд!!! Вы здесь?
В двенадцать часов ночи обычный египтянин, особенно если он араб, медленно потягивает кальян и попивает свежезаваренный чай в саду, окутанном запахами акаций, в окружении жены и ребятишек, или сидит в открытом кафе, слушает звуки улицы, неспешно обсуждая с такими же, как и он, степенными мужчинами последние новости. А если в этот вечер транслируют чемпионат мира по футболу, то надо ли объяснять, где должен находиться всякий уважающий себя мужчина‑египтянин, особенно если он араб.
Однако представитель туристической компании попрал все законы тягучих, как хорошая пахлава, египетских вечеров. Словно око древнего бога Гора, Махмуд наблюдал за происходящим - невидимый и всевидящий. Переводчик материализовался на зов девушки в тот же миг, то есть в местном эквиваленте минуты через три.
- Не думал, что арабы могут так отчаянно вкалывать,- ехидно прошипел парень, склонившись к самому уху своей спутницы. Та удивлённо округлила глаза.
Все четверо, вместе с Ахмадом, вновь явились пред ясные очи начальника отделения. Только молодой помощник Мухаммед остался в кабинете Ахмада, потому что тот строго‑настрого запретил племяннику высовываться.
И началось…
Американская система слежения оказалась безупречна: в электронной почте туриста уже появился адрес банкомата с точными данными о введённых кодах. Три попытки.
- Откуда у них ваши пин‑коды к карточке? - строго спросил начальник отделения через переводчика.
- В телефоне были записаны, но они все ложные,- спокойно проговорил белолицый. Его обгоревшие на южном солнце скулы стали совершенно бардовыми, а лоб, виски и даже щёки покрылись испариной.
- Три ложных кода? - начальник отделения хмыкнул и впервые посмотрел на туриста с подобием интереса.- И что теперь?
- Карта заблокирована. Дома восстановлю. Зато деньги, слава богу, целы.
Тамир только цокнул языком: трюк явно кяфирский, но надо запомнить. Однако головы начальник отделения не поднял, с живым интересом разглядывая пластиковую под малахит столешницу своего новенького - неделя из магазина - письменного стола.
В кабинете воцарилась тишина.
Тамир высверливал взглядом поддельный малахит. Ахмад рассматривал обновки в кабинете начальника: в комплект к новому столу и креслу был куплен длинный угловой диван, призывно манивший сейчас в свои тучные жаккардовые объятия. «Я бы тут с удовольствием спал,- подумал Ахмад, вспомнив жалобы своего племянника.- А этот только расканючился, домой ему хочется, за мамин подол подержаться…».
Молчание затягивалось. Даже флегматичный турист несколько раз нервно вскакивал, но под строгим взглядом лысого следователя снова опускался на стул.
Наконец Тамир выплыл из своей донной пещеры, на стенах которой, подобно древнему философу, как будто пытался разглядеть одному ему ведомые образы и тени.
- На банкомате есть видеокамера. Возьми машину, съезди туда,- бросил он старшему следователю. И добавил, уже для туристов: - А вы тут пока побудьте. У Ахмада в кабинете. Ждите.
- Я с вами! Вы же не знаете, как выглядит тот таксист,- успел прокричать турист в спину Ахмаду. Но тот никак не среагировал и исчез в коридоре.
Через секунду дверь снова отворилась. Потерпевший машинально сделал шаг к двери, уверенный, что это Ахмад вернулся за ним, но в комнату вбежала молодая женщина, в красном хиджабе и тёмно‑оранжевом платье с длинными рукавами.
- Ваафа! Что ты тут делаешь? - воскликнула по‑английски русская девушка и бросилась навстречу вошедшей.
Женщина в хиджабе коротко и твёрдо пожала протянутую руку, что‑то сказала туристам по‑английски и обернулась к «мамамуши».
- Вах! - только и смог сказать начальник отделения туристической полиции. Лицо его вытянулось: из величественного ската Тамир мгновенно превратился в придавленную земными атмосферами камбалу.
Это была его дочь. Его бесстыдная дочь - главная любовь всей его жизни и главный же её позор. Единственный ребёнок - нечастый случай для арабской семьи, но так распорядился Аллах.
Жена Тамира до сих пор не выучила хургадский диалект. Она говорила на каирском арабском, потому что её семья была богаче. Образование жены гораздо дороже, чем у самого Тамира. В обыкновенном бытовом течении жизни курортного города, весь уклад которого был рассчитан на ублажение расслабленных туристических тел, его жена выглядела совершенным самородком, драгоценным изумрудом среди лакированных ракушек. Ах, если бы он только знал то­гда… С самого первого дня сов­мест­ной жизни он бы сгрёб все эти анатомические атласы с подробными скабрёзными картинками, все эти словари, книги, журналы, которые в клеёнчатых сумках для товара привезла молодая жена в его дом. Сгрёб бы и сжёг поутру во дворе, пока женщина утопала в мягком пуховом лоне их супружеской кровати. Любила поспать, балованная. Сколько бед отвёл бы от своей семьи Тамир, но он был тогда молод, ослеплён красотой и видел не дальше своего носа. Точнее говоря, его больше волновал нос супруги - всё хотелось заглянуть по другую сторону этого прямого узкокрылого носика, вытянуть тонкой жреческой иглой запертые в черепной коробке недоступные воспоминания красавицы. Что там, внутри его прекрасной Нефертити? Сколько образов других мужчин сохранено в её памяти? Сколько улыбок она подарила не ему, сколько чужих белых рук пожала её тонкая нежная рука, сколько мужских ног ступали рядом с её изящными ножками по видавшей виды брусчатке старой Сорбонны. Тамир с неудовольствием качал головой: надо же, какой был дурак. Все эти размышления, как показало время, не стоили и выеденного яйца.
Зато о другом, более важном, Тамир как раз таки не подумал. Но разве можно предположить, что цветные иллюстрации из National Geografic или какая‑нибудь «Занимательная математика» могут так отравить мозг единственного ребёнка?
Результат собственной беспечности обрушился на Тамира, как призыв к утреннему намазу на ночного гуляку, сладко задремавшего в парке у мечети. Жена настаивала, чтобы их Ваафа училась в Европе.
- В Гей‑ропе? - насмешливо переспросил Тамир.
Но ни жена, ни Ваафа не отступили.
- Ты хочешь, чтобы она училась там, где трясут голыми сиськами, или там, где в задницу вставляют павлиньи перья? - повторно атаковал Тамир.
Любая мусульманка смутилась бы от таких слов, но не его жена.
- Уж и не знаю, откуда ты такое взял, явно не в Коране вычитал,- спокойно возразила женщина.- Только ты сейчас говоришь о бразильском карнавале, а в Бразилии, как известно, нет хороших университетов, эта страна нас не интересует.
Дочь смотрела на отца большими полными мольбы чёрными глазами.
- У нас хватит денег, папа? - спросила она так, как будто он уже на всё согласился.
- В Америке дешевле, но это же так далеко,- проговорила девушка, замирая от страха получить отказ.
И она его получила!
- Никакой Америки! Никакой Европы! - Тамир был твёрд, как его имя.- Одна не поедешь - только с матерью!
Деньги как раз не были большой проблемой: хватит и на учёбу, и на съёмную квартиру. Но зачем арабской женщине Европа? Этого Тамир не понимал, а уж когда своими глазами увидел результат - целый год не говорил законной супруге ни единого слова.
Только когда Ваафа родила сына, Тамир вдруг не выдержал, подошёл к жене, хлопотавшей на кухне о праздничном ужине, треснул её по обтянутому чёрным хлопком заду и сказал:
- Слава Аллаху, у нас с тобою внук, старая ты нечестивица!
***
- Как ты смеешь разгуливать по городу в таком виде? - вместо приветствия строго спросил дочь Тамир.- Ты замужняя женщина, хоть и муж у тебя сириец.
- Это мои друзья,- сообщила Ваафа, проигнорировав вопрос отца.
- Кто‑о‑о? - возопил Тамир, тут же забыв, что дочь явилась к нему в цветастом наряде незамужней девушки, вместо того, чтобы чёрным платком сообщать о своём общественном статусе.
- Друзья,- твёрдо повторила Ваафа.- Мы на яхте познакомились.
Новая подробность затмила предыдущую, и Тамир снова потерял нить разговора.
Мало того, что Ваафа и её сирийский муж, с которым она познакомилась в университете - естественно, где ж ещё! - держали срамное кафе на окраине Хургады, дружили чёрт знает с кем, так они ещё и на яхте ходили.
- Может, ты и ныряла? - хмыкнул Тамир, и пожалел, что спросил. Конечно, ныряла - по губам молодой женщины скользнула хитрая улыбка.
Ныряла, обтянувшись резиной, как циркачка‑лесбиянка,- прости Аллах,- с открытой головой, с хвостом вместо ног. За руку плыла с инструктором - с чужим мужчиной. К нырянию его бедную Ваафу тоже пристрастил муж - медузу ему в штаны!
- Папа, не будь ханжой,- хохотала дочь, когда он впервые указал ей на опрометчивость поездок в море.- Второй раз умереть не получится. Раз - и всё! Придёт срок - и‑и‑и раз! - и нет ни неба, ни моря, ни инструктора, ни меня! Кстати, этот выключатель для всех только один раз щёлкнет, если ты не в курсе.
- Если ты своим поведением на земле закроешь для себя вечную жизнь…
- Папа, вот это вот тело не пойдёт со мною в вечную жизнь. Это будет уже какая‑то другая жизнь, и там я буду приноравливаться заново. Думаю, никаб мне там тоже не пригодится, потому что не будет у меня там ни лица, ни головы. Нет головы - нет никаба!
Опешив от такой дерзости, Тамир прекратил тогда этот религиозный диспут. Вопрос так и остался открытым.
Пока Тамир пытался привести в порядок мысли, не в силах оторвать взгляд от любимой бесстыдно великолепной Ваафы, как две капли воды похожей на свою мать в молодости, та уже о чём‑то договаривалась с туристами.
- Почему ты их задерживаешь, папа? - вдруг спросила она.
- Потому что это мой долг,- с важностью в лице ответил Тамир, счастливый тем, что разговор наконец перешёл в конструктивное русло, где он защищён от любых посягательств должностью и процедурой.
- Долг? - усмехнулась Ваафа.- Обращаться с иностранцами, как с дурачками? Это ты считаешь своим долгом? Вообще‑то эти люди наши гости. Мы с Мустафой пригласили их, а по дороге к нам их ограбили.
Тамир неопределённо хмыкнул.
- Гость в доме, бог в доме. А?
Ваафа прищурилась, ожидая, что отец скажет в ответ на это напоминание об азах восточной культуры, которым он сам же учил её в детстве. Тамир бросил мимолётный взгляд на туристов - те стояли, инстинктивно вытянув шеи, стараясь хоть что‑то уловить из разговора на иностранном языке. «На двух белых гусей похожи», - брезгливо отметил про себя Тамир.
Расценив его молчание по‑своему, Ваафа обернулась к туристам. Слушая непонятную, нечленораздельную речь на чужом языке, как будто дочь сунула в рот горсть фиников, Тамир думал, что она просто ещё слишком молода, но, конечно, пройдёт время, и она услышит его. Весь этот технический прогресс только подчёркивает очевидное: можно поменять в человеке цвет волос, цвет глаз, одежду и манеры, страну, даже пол, прости Аллах, даже веру, но есть вещи неизменные - мать, отец, страна, в которой родился и вырос, язык, на котором выучился думать. Это всё не случайно, потому что человек на Земле не сам по себе - а по воле Бога. А уж Бог получше нас, грешных, знает, где кому место и зачем так всё устроено.
Пока он думал о своём, Ваафа и туристы из кабинета исчезли.
***
Шумный рынок накрыл его гомоном и сразу же принял стройное молодое тело в сухие, обжигающие объятья. Здесь едко пахнет разламывающимися спелыми дынями и манго, лаком и масляными красками, травами, все соки которых сквозь тонкие зелёные капилляры высосал сухой послеполуденный воздух. Чай, корица, каркаде, гвоздика, кардамон и свежая тахина. Запах пота поваров смешивается с запахом жареного мяса, кипящего масла и теста. Неповторимый аромат восточного базара всегда разжигает аппетит. Слава Аллаху, своего здесь за доллар накормят от пуза.
Если пройти дальше - к берегу, то вонь от разлагающейся рыбной требухи и вовсе не даст вздохнуть. Запах здесь как в пустынной мазанке, откуда по каким‑то причинам не выносят покойника. Но вот парадокс - купить самую свежую и самую вкусную рыбу можно только тут - рядом с разлагающейся зловонной кучей.
Опасности нет. Жаркие воды озера Насер щедро поставляют на рынок новые и новые контейнеры с рыбой. Каждый день. Одно подозрение, что товар залежался и торговца побьют палками, а рыбу засунут ему же в глотку. Это и есть местная гарантия, самый надёжный ГОСТ. Торговцы рыбой нюхают и лично пробуют сырую рыбу при покупателях. Жарко. Асуан. Это почти Намибия. Очень жарко.
Он был на рынке в Асуане всего один раз - в деловой поездке. Его задачей было таскать вещи своего уважаемого родственника и бегать по поручениям. В свои четырнадцать лет он впервые выехал за пределы родной деревни, и всё ему казалось чудесным. Никогда ещё он не видел столько воды - сначала быстрые, прохладные воды Нила с живописными зелёными плантациями по берегам, потом важное, замеревшее в страхе расколыхать живительную влагу озеро Насер - голубое стекло, насколько хватит взгляда. А ещё тонны, тонны, тонны воды, которые с грохотом и нечеловеческой натугой выплюнула Асуанская ГЭС.
Русские, как и древние египтяне, имеют склонность к гигантомании, подумал он тогда, слушая рассказ о египетско‑советском проекте и разглядывая колонны плотины, чем‑то неуловимо напоминавшие знаменитый пустынный храм царицы Хатшепсут.
Кто‑то осторожно дотронулся до его руки. Хрупкая фигурка извивалась в танце без музыки, тонкая рука в кожаных браслетах и дешёвых перстнях манила, влекла за собой. Девушка? Боже мой - куда смотрят отец и братья, когда их дочь и сестра разгуливает по рынку в таком виде? Чёрные волосы с крупными тяжёлыми кудрями… уже время прикрывать платком, не ребёнок. Или… парень? Губы - подкрашены ярко алым. Какой парень станет красить губы? Брови явно чернёные, на левой щеке родинка, такая ослепительная, что скорее всего искусственная. В ушах серьги. Он пытается рассмотреть - шаровары на ней или юбка, но не может - непонятно. Кудрявое существо поднимается вверх по старой разваленной лестнице, пристроенной к одному из домов, ограждающих рынок. Отделяется от разгорячённой рыночной толпы, восходит в золотом сиянии против солнца. Кто ты? Кудрявый амур медленно поворачивается, облизывает губы, выгибает шею, слегка приподнимает бровь, и пах пронзает боль, и через секунду острое удовольствие. А сердце пронзает тоска - потому что это парень, юный бача, он слышит его низкий хрипловатый голос:
«Я шёл по твоим лучам, как по ступенькам света, дабы подняться к присутствию Солнца… небеса сделали солнечные лучи столь твёрдыми, чтобы я мог взойти и предстать перед очами Солнца… Я - покажу тебе Солнце любви, я сам - Солнце. Идём!».
Жарко, жарко - сияние бачи обжигает. Чёрные кудри падают на лицо - они пахнут свежестью воды и лотосом. Гибкий стан в шёлковой расшитой рубашке упруг и нежен на ощупь. Колючее жжение в паху нарастает, сияние, взрыв, боль, ад, и вдруг влажные воды живительного Нила накрывают его с головой.
С трудом разлепив глаза, он тупо смотрит на чей‑то размытый силуэт, похожий на огромную сковороду, которая чудом балансирует на собственной ручке. Сознание возвращается от крика в самое ухо:
- Муха‑а‑а‑ммед! Выговор! Три дежурства вне очереди!
Парень окончательно просыпается и наконец трезво оценивает ми­зан­сцену: его лицо, рубашка и брюки залиты водой. Начальник Тамир разъярённо раздувает щёки, держа в руках стакан, из которого был осуществлён полив, судя по сырости,- неоднократный. «Хорошо, что и брюки тоже облил. Прав дядя Ахмад - пора жениться. А то тут и до греха недалеко»,- думает Мухаммед, торопливо вытираясь какой‑то пыльной тряпкой.
Он всё ещё не может проснуться: перед глазами проносится поездка в Асуан и это случайное глупое знакомство - он, конечно, бежал, как только понял, что перед ним не девушка, а бача, но почему маленький грешник приснился ему сейчас, спустя три года?
«Чёрт, если б начальник не разбудил, обчистил бы меня до ниточки этот красавчик. Проснулся бы голышом»,- усмехается про себя Мухаммед, отчаянно силясь выудить основную мысль из потока брани, изливающейся на его мокрую голову из уст начальника. Кроме сведений о своей родословной, которая в описании Тамира поистине являла чудеса генной инженерии вроде потомства от союза шакала и верблюжьей колючки, Мухаммед узнаёт, что начальник срочно требует подать машину, ибо собирается лично нанести визит хургадскому пре­ступ­ному миру.
***
Тамир командует незаметно держаться за белым «лексусом». Там, где в преследуемой машине водительское место, Мухаммед различает красный платок - за рулём женщина. Кто она, и почему они следят за дорогим белым джипом, молодой человек спросить не решается.
«Лексус» останавливается почти в самом конце большой туристической улицы Эль Мамша - но здесь безлюдно. Уже метрах в ста, сразу за бетонным забором, накрытая жёлтым бархатным покрывалом, температурит пустыня. Ночная Хургада гуляет, а здесь непривычная тишина. Среди стройки, освещённой редкими фонарями, красный свет от вывески KAFE IMPERIAL - единственное яркое пятно.
«Лексус» собирается парковаться на стоянке у кафе, и Тамир показывает Мухаммеду, чтобы притормозил возле бетонных плит, вываленных строителями прямо на дорогу. Теперь это их прикрытие. Тамир перестраховался: не взял полицейскую машину, а попросил в оперативных целях личное авто одного из следователей, так что вряд ли Ваафа обратила внимание на «хвост». А туристы и так не видят дальше своего носа. Но предосторожность не лишняя.
Тамир огляделся. Он не был здесь больше года и не собирался. Когда дочь с мужем объявили, что намерены заняться бизнесом, он искренне обрадовался. Кафе в городе большого туризма - это хорошие деньги, интересная жизнь и уважение окружающих. Но разве может бразильский карнавал завершиться призывом на молитву? Не тут‑то было.
Муж Ваафы Мустафа мог бы формально считаться сирийским беженцем. В Дамаске у него и его семьи не осталось ничего: ни дома, ни собственной сети ресторанов, ни магазинчиков, торговавших готовой едой. Однако назвать беженцами ни Мустафу, ни кого‑то из его родственников не поворачивался язык. Своё богатство семья Мустафы хранила далеко от Сирии - в банках Европы, и потому переезд в Египет был для них всех только сменой точки на карте. Однако богатство не просто так даётся человеку. Деньги - серьёзная проверка: если пустишь на хорошее дело и проживёшь праведную жизнь, то­гда всякий богач встретит Господа, довольного им. Но правду говорят мудрецы: один грех тянет за собой павлиний хвост других.
Тамир наблюдает, как дочь в сопровождении туристов и гида выгружается из джипа и проходит в кафе.
- Это же наши потерпевшие?! - изумляется Мухаммед, благополучно проспавший явление Ваафы в отделение.
- Ну да,- булькает Тамир и делает знак рукой, мол, помолчи! не мешай!
За прозрачными стёклами кафе идёт своя жизнь. Тамир зажмуривается. Он примерно представляет, чем занимается его дочь, но смотреть на это не в силах. В кафе нет ни одного пожилого уважаемого человека - мужчинам и женщинам не больше сорока …«и женщинам», нет, это не ошибка. Тамир разглядывал женщин особенно внимательно. Мужья с жёнами и детьми пьют чай, коктейли, ужинают. Но и этого им мало: наравне с мужчинами женщины курят кальяны, играют в нарды, озорно вскидывают руки, проводя в дом фишку, смеются, задирая лица, в таких же, как у Ваафы, разноцветных платках. У одной госпожи даже руки не закрыты: платье в пол, но с короткими рукавами, яркая сумка, вся в дешёвых разноцветных камнях, выставлена на всеобщее обозрение прямо на столе рядом с чайником и приборами. Похвастаться пришла. А платок повязан так, что ещё сантиметр - и покажутся волосы. Сплошной харам - о волосах ли речь, если руки голые? Лицемерка. В дальнем углу Тамир усматривает троих девочек‑подростков. В джинсах и кроссовках, напротив девочек за тем же столом… мальчики.
«Срам»,- сквозь зубы цедит Тамир, а помощник отзывается «прости Аллах», но отзывается как‑то не сразу. Тамир косится в его сторону - лицо парня выражает крайнюю степень удивления.
- Я и не знал, что у нас есть такое место,- медленно произносит Мухаммед.- Я думал, только в Каире…
- Рыба с головы гниёт, как известно,- строго оборвал его Тамир, услышав в голосе подчинённого нотки любопытства. Для закрепления эффекта прибил цитатой из хадисов: «Если вы просите у жён Пророка какую‑либо утварь, то проси`те у них через завесу. Так будет чище для ваших сердец и их сердец».
- Понимаешь, о чём это? - снова обратился он к Мухаммеду.
- Понимаю, что ж тут непонятного,- скромно проговорил Мухаммед, но, помня о наставлениях дяди, разворачивать мысль не стал.
- Ну и что ты понимаешь? - насмешливо спросил Тамир, продолжая наблюдение.
Мухаммед медлил.
- Ну‑ну! - подбадривал начальник.
Сказать по правде, собственных мыслей на этот счёт у молодого человека не было, и он пошёл проверенным путём: повторил то, что слышал однажды от родственников‑мужчин.
- Если женщина будет слишком часто выходить из дома, общаться с мужчинами на равных, да ещё и в кафе сидеть, где же тогда мужчины займутся своими делами и разговорами?!
Тамир посмотрел на помощника с сожалением: ну какой же глупый.
В кафе ничего не происходило. Ваафа провела гостей через служебную дверь за стойку, и пока никто из них не показывался.
- Ты про аурат слышал? - спросил парня Тамир после нескольких минут молчаливого ожидания.
Кто бы сомневался, про аурат Мухаммед, конечно, слышал.
- Ну, где у мужчины аурат и где у женщины? - экзаменовал начальник.
- У мужчины аурат - это только чресла, от пупка до колен, а женщина - вся аурат,- поведал помощник и опустил глаза.
- Вот‑вот. Уже теплее. Теперь понимаешь, когда женщина, даже одетая, сидит рядом с мужчиной, она в то же время сидит рядом с ним совершенно голая. Это не я придумал. Фетва есть. Поэтому тот, кто захочет смешивать мужчин и женщин в одном помещении, будет признан грешником. Ведь это намеренное искушение!
От этих слов лицо Мухаммеда напряглось, и лоб покрылся не­ожи­данной для его юного возраста сеточкой морщин.
- Как это голая, ко­гда одетая?..- пробормотал он и вдруг осёкся, заметался взглядом, пытаясь спрятать улыбку, весьма паскудную.
Тамир велел себе запо­мнить,- надо сказать Ахмаду, чтобы женил своего оболтуса побыстрее. Сам же продолжал внушительно.
- Пророк (мир ему и благословения Аллаха) заботился о том, чтобы мужчины и женщины не смешивались друг с другом в самом любимом Аллахом месте… в мечети…- тут он собирался вывести, применяя самые совершенные приёмы толковательной логики, неоспоримый факт: если в месте для поклонения важно разделять мужчин и женщин, то в остальных местах это ещё важнее! Однако закончить приготовленной речи Тамир не успел. Из кафе вышли четверо.
Сначала начальник полиции решил, что обознался, но вся четвёрка загрузились в белый «лексус», развеяв последние сомнения. Ваафа снова села за руль: родной отец с трудом узнал её высокую стройную фигуру в чёрном свободном платье с длинными рукавами. На руках - чёрные перчатки, голова скрыта под чадрой, только глаза стреляют из прорези‑бойницы. Справа на переднем сидении уселся гид, который переменил жёлтую рубашку со знаками туристической компании на серо‑неприметную, великоватую. На заднем сидении разместились туристы - девушка, одетая в точности как Ваафа, и белобрысый, сменивший шорты на брюки, а рубашку с эмблемой дайвингового центра на простую белую футболку. «Что за маскарад? Русские, оказывается, похожи на персов, если достойно оденутся»,- две мысли промельк­нули в голове Тамира одновременно.
- Держись их,- скомандовал он Мухаммеду, потому что джип уже скрылся за поворотом.
Выехав из тупика, где спряталось срамное кафе, они нырнули в море резких звуков ночного южного города: гудели оранжевые такси и белые маршрутки, верещал прогулочный верблюд, которого зачем‑то вывел на дорогу его хозяин, ещё больший верблюд, чем сам верблюд, гудели они сами, потому что иначе никак. Джип впереди лавировал в густом потоке, возвышаясь над дорогой грузным белым айсбергом.
Мухаммед резко выкрутил руль, чтобы избежать столкновения с нагло прущим через два ряда таксистом.
- Когда на ишаках ездили, лучше было,- проговорил Тамир, с усилием возвращая своё широкое тело в строго вертикальное положение.
- Почему? - удивился Мухаммед, резким движением руля возвратив машину в свой ряд.
- Потому что тот ишак, что с длинными ушами, думал и за себя, и за ездока. А теперь остался один ишак, тот, что за рулём, и всё - думать некому, хаос…
Мухаммеду смешно, но он изо всех сил сдерживается - и так промашка на промашке. Яркие большие отели, сияющие, словно раскрытые сказочные сундуки с сокровищами, постепенно сменяются отелями поменьше. Огоньки тускнеют, попадаются последние редкие гирлянды, и наконец праздничные огни заменяются самодельными лампами, светильниками, а в некоторых местах свечками, фонариками или вовсе - ничем. Это Старый рынок. До вой­ны здесь было совсем по‑другому. Даже туристы захаживали сюда за экзотикой, за расшитыми арабскими платьями из египетского хлопка, сувенирами ручной работы, маслами, коврами, мебелью. Теперь иностранцев не повезёт сюда ни один уважающий себя таксист. А если и повезёт, то раз десять предупредит - мол, нет больше старого рынка - и в качестве последней меры заломит цену вдесятеро. Теперь здесь только местные, и, если честно, зрелище не нравится ни Мухаммеду, ни Тамиру.
«Лексус» проезжает мимо двух раскуроченных лавок, полностью уничтоженных ручной гранатой. Однако развалины эти не пустуют: из чёрной раззявленной бетонной пасти выбирается нищий, на ощупь, осторожно пробирается к дороге: грязная одежда, уродливые глубоко утопленные в череп крохотные щёлочки на месте глаз. Тамир сразу узнаёт профессионального слепого. Внезапно нищий делает неловкий скачок и падает на капот машины Ваафы. В следующую секунду он уже отскакивает, словно мячик, и валится на землю. Ваафа едва успевает нажать на тормоз.
- Стой,- командует Тамир Мухаммеду, пока они не оказались слишком близко.
Сейчас им не видно, что происходит впереди машины Ваафы, но, судя по быстро прибывающей, словно приливная вода, толпе, спектакль там разворачивается по известному сценарию. Нищий, скорее всего, рухнул перед колёсами дорогой машины в какой‑нибудь живописной позе и теперь что есть мочи вопит жалобным козлотоном: «Переехали, слепого! Нищего переехали! Ох, больно! Внутренности выдавили! Кишки горят! Что же это делается, добрые люди, до чего же эти богачи обнаглели - живого человека…». Ну, и в том же духе.
Плохо дело. Тамир кладёт руку на кобуру, проверяет, на месте ли полицейское удостоверение, приоткрывает дверцу. Всё, что нужно нищему - это откуп. Но вот знает ли об этих законах базара его полная европейской учёности Ваафа? Толпа прибывает каждую секунду, затирая джип всё плотнее, и Тамир уже собирается выйти, как вдруг не­ожи­данно среди голов показывается знакомая лысина на тонкой жилистой шее. Ловко вкручивая в толпу узкое тело, похожее на веретено, к джипу пробирается Ахмад.
Как только следователь поравнялся с передними фарами машины Ваафы, оказавшись разделённым с нищим лишь несколькими рядами человеческих тел, Ахмад поднял над головой угрожающий кулак и что‑то прокричал слепому. В ту же секунду, как по волшебному заклинанию, толпа начала расходиться, так же быстро, как собралась.
Через минуту процессия уже двинулась дальше, будто бы ничего и не было. Однако вместо того, чтобы ехать на улицу, где стоял банкомат, Ваафа вдруг повернула руль в другую сторону.
- Машину решила оставить. Там как раз лавка нашего родственника, ювелира Али,- быстро пояснил Тамир помощнику, который не знал, что ему делать: то поглаживая рычаг передачи, то отпуская сцепление.
- Сюда,- скомандовал Тамир и ткнул пальцем в соседний переулок.
За поворотом на земле у самой дороги сидел дервиш. Даже отсюда начальник отделения полиции заметил, что это настоящий святой, не из тех актёришек, что крутят над головами цветные плащи на потеху публики. Халат подвижника в пыли и песке, глаза выцвели от лишений и постоянных молитв, шея и кожа на щёках словно пергамент. Тамир кланяется, бросает на коврик перед дервишем несколько бумажек и кричит имена: Амир - это внук, Ваафа - дочь, Газаль - жена, и, ладно уж, Мустафа, проклятый сирийский грешник. Дервиш тут же начинает исступлённо молиться, слов не разобрать. Ухо выхватывает только родные имена. Бубубу Амир, бубубубубу Ваафа, бубубубу Газаль, бубубубу Мустафа…
«Себя забыл»,- думает Тамир, но уже поздно.
Тамиру, в отличие от туристов, не надо смотреть на карты. Он точно знает, куда именно едет его дочь. Он прячет пистолет в карман, а кобуру отстёгивает и кладёт под сидение.
Когда они с Мухаммедом подходят к нужному месту, начальник отделения полиции на несколько секунд застывает в проулке: базар живёт своей жизнью и, кажется, ничего не происходит. Впереди - блоковый трёхэтажный дом с пёстрыми вывесками лавок. Рядом - кафе: кальяны, кофе, в алюминиевом чане на открытом огне в море масла жарятся пирожки. Почтенная публика входит в лавки, женщины выбирают фрукты и рассматривают простыни, показывающие длинные цветные языки из магазина напротив. Неужели не здесь? Но тут Тамир быстро плюхается в плетёное кресло из кафетерия: его дочь совсем рядом разговаривает с другой госпожой.
Ваафа и её собеседница ничем не отличаются друг от друга - разве что у незнакомой госпожи на руках маленький ребёнок, которого она время от времени ловко перехватывает за пояс рукой в чёрной лайковой перчатке.
Тамир потихоньку перебирается вглубь заведения - отсюда хороший обзор, но его самого с улицы не видно,- заказывает щищу, кофе, тарелку пирожков для себя и для Мухаммеда. В толпе снова мелькает лысая голова. Ахмад, хитрый волк, в отличие от Ваафы и туристов, конечно, видел его и теперь крутится неподалёку - выжидает.
Тамир не спешит появляться на сцене, ему интересно, что собирается делать его неистовая дочь вместе с двумя кяфирами и их наглым переводчиком. Ахмада он подзывает к себе, чтобы тоже не светился раньше времени. Всё давно уговорено: три щелчка пальцами - и следователь тут как тут.
- А что вы здесь делаете, господин полковник? - таращит следователь глаза в притворном удивлении.
- Да вот, решил прогуляться немного,- говорит Тамир, щурясь и показывая Ахмаду на соседний стул.
- Похоже, наши туристы и ваша уважаемая дочь, которую они каким‑то образом смогли втянуть в свои похождения, решили се­го­дня по полной программе облагодельствовать местное жульё.
Тамир хорошо представляет себе весь тот театр, что разыгрался после выхода на сцену лысины Ахмада, когда нищий и базарная толпа взяли в плен машину Ваафы. От одного вида кулака Ахмада нищий чудом прозрел, обнаружил, что все его внутренности, несмотря на громкие крики, по‑прежнему на месте, и, торопливо объяснив сей необыкновенный факт честно`му народу, отполз с дороги к своему укрытию в стенах раскуроченной лавки. Тамир благодарен Ахмаду за сообразительность. Конечно, у следователя, который работает на земле, каждый слепой на рынке соглядатай, но начальник давно не проверял его работы, а вот, оказывается, служит на совесть.
- Да, я, кажется, видел у них ещё один дорогой телефон,- поддержал беседу Тамир, благосклонно кивая и протягивая следователю хобот кальяна в знак особой признательности.- Если бы не ты, второй телефон был бы сейчас там же, где и первый.
Ахмад поклонился и счастливо прикрыл глаза, вдыхая аромат табака и яблока, любимое сочетание начальника:
- Я связался со спе­циа­листом, который может снять нам фотографию с банкомата. Он сейчас в Сафаге, но я сказал, что лично господин полковник ждёт эту фотографию. Услышав это, специалист обещался быть уже через час.
Тамир кивком даёт знать следователю, что услышал его. Теперь они втроём наблюдали из своего укрытия, как Ваафа и ещё одна женщина зацепились языками. Эта отличалась от первой чуть большими объёмами и тем, что в руках у неё вместо малыша была коробка с соком, из которой она тщетно пыталась напоить двоих близнецов пяти‑шести лет. Непомерные, слоновьи пальцы госпожи слушались плохо, дети мельтешили, коробка с соком никак не попадала в рот, и дело в конце концов завершилось тем, что щедрая красная струя достигла другой цели - платья Ваафы. Женщина со слоновьими пальцами вскрикнула. Пока она ахала и извинялась, её собственные дети выхватили коробку из неуклюжих рук и с радостными галочьими криками принялись делить добычу.
- Тс‑тс‑тс,- Тамир цокает языком, шевеля перед носами подчинённых изящной для его комплекции пятернёй.- Некоторым госпожам надо пить поменьше щербета.
Пока Ваафа растерянно отряхивает намокшее платье, совершенно сконфузившаяся мамаша вдруг хватает сама себя за пальцы и дёргает так, как будто собирается вырвать постылую руку с корнем. Женщина тужится, как лошадь, волокущая из реки невод, полный рыбы. В результате из глубины рукава появляется длинная толстая шерстяная перчатка. Женщина тужится снова, и - оп! - второй чёрный невод вынырнул из другого рукава.
Мужчины наблюдали с интересом - не всякий день увидишь, как женщина раздевается прямо на базаре.
Неожиданно Тамир обратился к Ахмаду:
- Твоя жена носит такие перчатки?
Ахмад покачал лысиной:
- Моя не носит. Сердце у женщины не резиновое. А я не хочу снова собирать калым.
Тамир хмыкнул и снова уставился на улицу. Однако ожидаемого стриптиза не случилось: под шерстяными перчатками у женщины оказались ещё одни - из тонкой сеточки, которые позволили бы взять пищу или, к примеру, поковырять в носу.
В тонких перчатках пальцы женщины выглядели обыкновенно. Её рука ласточкой бросилась куда‑то в складки платья и выудила белоснежный носовой платочек. Не переставая сыпать извинениями и отпуская через прорезь‑бойницу целые залпы виноватых взмахов ресниц, женщина металась перед облитой Ваафой, промокая платком испорченное платье.
Трое наблюдателей из кафе вальяжно расслабились в креслах, весело переглядываясь, мол, как вам такое представление? Но безмятежное созерцание бесплатного зрелища было недолгим: из фруктовой лавки, едва не сбив обеих женщин с ног, выскочил коренастый усатый мужчина. Ахмад подался вперёд и прищурился, Мухаммед слабо ойкнул от не­ожи­данности, а Тамир снова машинально опустил руку на пистолет.
- Стоит мне на секунду отвернуться, и ты побежишь по улицам в одном лифчике? - воскликнул усатый, грудью оттирая женщину от Ваафы.
Тамир щёлкнул по плечу Ахмада, и тот моментально подался к выходу. Однако вмешательства Ахмада не понадобилось.
Того, что произошло дальше, опытный полицейский никак не ожидал ни от родной дочери, ни вообще от кого бы то ни было из смертных женщин. Ваафе понадобилась лишь секунда, чтобы оценить собеседника. Она сложила пальцы в замок и, прижав руки к груди, заговорила громко, так, чтобы слышали прохожие и покупатели вокруг:
- Господин! Я вижу, что вы человек чести и достойного поведения, свято чтящий заветы Аллаха, мир ему и поклонение со всех сторон земли! Ваша жена ни в чём не виновата, она лишь хотела помочь мне, очистить платье от сока, который пролили играющие ребятишки…
Усатый хрюкнул, злобно посмотрел на ребятишек, не без интереса обнаружил, что они его собственные, после чего снова обратил суровый взор на женщин.
- Вы работаете на рынке, уважаемый человек,- продолжала голосить Ваафа на чистом хургадском диалекте, что было крайне странно, потому что дома они с матерью предпочитали общаться на каирском.
«Вот чертовка»,- не без удовольствия отметил про себя Тамир и тут же насупился.
- Достойный господин, я спрашиваю об одном человеке, который только что возле лавок со специями украл у меня дамскую сумку. Денег там было мало, зато сама сумка - подарок моего дорогого мужа, и в ней были важные документы по поставкам фруктов для нашего отеля… Я бежала за ним, но потеряла из виду, люди говорят, что видели его здесь и он часто бывает в окрестностях…
На словах «поставки фруктов для нашего отеля» владелец фруктовой лавки развернулся к Ваафе, и лицо его моментально приняло выражение, какое бывает только у работников казино, кредитных отделов банков или врачей в платных кабинетах. То есть самое ласковое и внимательное.
- Мой муж богатый человек, управляющий отелем «Солнечный пляж»… Он заплатит за информацию…- продолжала Ваафа уже менее громко.
Тамир закрыл лицо рукой. Конечно, управляющий отелем, которого назвала дочь, является родственником его жены. Кажется, даже жена самого управляющего приходится ему троюродной сестрой. Да и кто отличит женщин одну от другой в их скромном одеянии, но это же безобразная ложь!
Однако уловка действовала. Крик и брань усатого сменились нежным голубиным воркованием:
- Мне кажется, я хорошо знаю парня, которого вы описали,- во все тридцать два зуба, большая часть которых оказалась золотыми, улыбнулся торговец фруктами.- Подарок мужа, конечно, надо вернуть, а пропажа контрактов на поставку фруктов - это не беда. Это можно поправить. Так какие фрукты угодно иметь вашему мужу в своём отеле?
Разговор пошёл на лад. Тамир только диву давался, где всех этих оперативных штучек нахваталась Ваафа, ему казалось, он никогда не нёс рабочие проблемы в дом, оберегая своих драгоценных женщин от грязи этого города, но, видимо, недостаточно оберегал.
Едва отвлёкшись от дочери и торговца, Тамир увидел нечто ещё более не­ожи­данное. Начальник отделения полиции пальцем приманил Ахмада, всё ещё наблюдавшего, не перейдёт ли усатый торговец границы дозволенного.
- А ты в урнах смотрел? - огорошил Тамир следователя.
- В урнах? - Ахмад завертел головой: начальник не станет сотрясать воздух лишними вопросами.
- И что бы я там нашёл? - удивился Ахмад, не увидев ничего необычного.
- То, что ищет там этот белобрысый.
Тамир показал пальцем в направлении, противоположном от места, где стояла Ваафа. Там, рядом с банкоматом, возвышаясь над урной согбенной поясницей, турист неспешно ковырялся в мусоре. Сверху над ним любопытной цаплей нависал гид.
- Да этот дурак нам сейчас все чеки залапает! - пробормотал Ахмад, сообразив, в чём дело.
- Да, дурак, идиот,- тут же передразнил Тамир.- А ты, конечно, молодец! Даже не подумал порыться в мусорном баке!
- Господин полковник, обижаете, я как раз бежал в лавку к ювелиру Али, вашему многоуважаемому родственнику, потому что знаю, у него есть и пинцеты, и маленькие пакетики для украшений. Ведь если чек всё‑таки окажется в урне, значит, его туда бросил тот, чьи отпечатки на нём остались,- скороговоркой оправдывался Ахмад.- Но пока я шёл туда, я увидел, что машину вашей дочери атакует этот грязный проходимец Джераб Афлади, дамасский мошенник.
«К сожалению, не первый раз вижу рядом с моей дочерью дамасских мошенников»,- думает про себя Тамир, продолжая наблюдать за туристом, который как раз вынул из кармана швейцарский многофункциональный нож, достал из него пинцет, стянул целлофановую упаковку с сигаретной пачки и осторожно вложил туда обнаруженный в урне небольшой кусочек бумаги.
- Пинцет… Пакетики!!! Как ты заговорил!! - возмутился Тамир.- А подставку под чалму ты в следующий раз будешь арендовать в лавке у Джамаля, что торгует чалмами? Твоя‑то собственная работает даже хуже, чем у его гипсовых манекенов.
Ахмад изобразил глубокую скорбь и обиженно засопел.
Теперь уже можно было не скрываться, Тамир дал знак Ахмаду, и тот сдал их наблюдательный пункт Ваафе.
- Папа, ты следил за мной!? - возмутилась молодая женщина.
Из бойниц никаба прилетела парочка молний, поймав которые, Тамир нахмурился и проговорил медленно, отделяя слова и соблюдая мхатовские паузы:
- Папа, конечно, не должен был. Лучше пусть тебя с твоими так называемыми друзьями побила бы на рынке толпа за этого мнимого слепого Джераба Афлади.
Хмыкнув, Ваафа отступила, но тут же переспросила:
- Папа, ты что, правда знаешь имя этого слепого?
- Я тут вообще‑то начальник полиции. Если акула проглотит какого‑нибудь воришку из Хургады, я узнаю его по одной только торчащей из глотки пятке,- Тамир произнёс эти слова по­чти на грани слышимости, так, чтобы хулиганке пришлось напрягать уши.
- Он говорит, что обес­печивал нашу безопасность,- пояснила Ваафа подошедшим туристам и посмотрела на отца уже без молний, а даже наоборот.
Гид ухмыльнулся такому переводу, Тамир одарил его презрительным взглядом, но ситуацию спас турист:
- Вот,- парень протянул чек в целлофане от сигаретной пачки.- Здесь последние цифры кода моей карточки. Значит, и отпечатки пальцев пре­ступ­ника.
Указав туристу на свободный стул, Тамир впервые внимательно рассматривает молодого человека. У белобрысого удлинённое интеллигентное лицо, обгоревшая, слишком нежная кожа,- явно работает в офисе. Тонкие, ненатруженные пальцы, обручальное кольцо из хорошего белого золота. Взгляд его спокоен, в нём нет ни страха, ни паники, ни ненависти, ни презрения, ни одного из тех чувств, которые Тамир обычно видит в глазах иностранцев в отделении туристической полиции, если те, конечно, хоть мало‑мальски трезвы. Лицо серьёзно, но к этому Тамир привык давно - ни одному русскому не придёт в голову улыбаться на улице или в лавке, что уж говорить о полиции.
- Кем ты работаешь, турист? - интересуется начальник отделения, и гид послушно переводит.
- Меня зовут Иван,- протягивает руку парень.
Начальник невольно поднимает бровь: «какие церемонии!»
- Тамир,- всё же называет он себя.
- Вряд ли ты полицейский,- продолжает расспрашивать Тамир.
- Почему вы так думаете?
- Потому что ты не знаешь слова «субординация».
Турист усмехается и кричит проходящему мимо официанту: «Уахыт щища, мин фатлах».
- Ты говоришь по‑арабски? - подскакивает в кресле Тамир.
- Только несколько фраз с помощью разговорника,- разводит руками Иван и добавляет, впервые улыбнувшись: - Арабский язык красивый.
Тамир с достоинством кивает, стараясь не выдать своё удивление.
- Я работаю программистом. Разрабатываю системы безопасности. Конечно, я не полицейский, но кое‑что об оперативной работе мне известно.
Начальник отделения иронично улыбается: «Ну, надо же!» - говорит его лицо.
- Вот вы, например, сейчас выбрали крайне удачное место для наблюдения,- продолжает турист.- И, кстати, слежка была профессиональная, должен признать, мы ничего не заметили.
Тамир переводит взгляд на Ахмада, они хитро улыбаются друг другу, вспоминая случай с нищим.
- Этот нож я купил в одной из поездок в Швейцарию,- продолжал турист, заметив, что пауза затянулась.- Посмотрите, здесь есть не только пинцет, но ещё несколько отвёрток, маленькая шариковая ручка и даже увеличительное стекло. Очень удобно.
Инструмент действительно хорош. Пока Тамир вертит его в руках, приносят второй кальян. Турист затягивается и заходится громким кашлем.
- Какая серьёзная здесь щища, не то, что дают в туристической части города.
- Кто решится подавать гостям господина полковника плохой табак?! - замечает Ахмад.
Жена туриста отодвигает чадру и тоже выдыхает дым.
- Хорошо!
Тамир собирается сделать замечание, но встречает смеющиеся глаза Ваафы:
- Папа, папа! Помнишь, раз - и всё! Ни один дервиш не вымолит тебя обратно.
Тамир не согласен, но дочь говорит так ласково… и этот дурацкий спор… он давно не хочет спорить. Это, конечно, не мир, им с матерью не победить, но так хочется короткого перемирия.
- Тамам!? - с улыбкой говорит Ваафа.
- Тамам! - отвечает Тамир.
- Куайс,- читает туристка из словарика в телефоне.
После этого неуклюжего «куайс» всем почему‑то становится смешно. Тамир закрывает лицо своей холёной ладошкой, Амир усмехается, поглядывая на начальника, то же самое делает Мухаммед, смеются турист Иван и его спутница, и даже гид, у которого всегда и на всё есть собственное мнение, сверкает своими отбелёнными на туристическую страховку зубами.
Разговор получается. Тамир решает остаться в кафе и дождаться представителя банка здесь - за кальяном и чашечкой крепкого кофе.
***
«Презреннейший из смертных!» - думает про себя Мухаммед, и глаза его наливаются кровью ненависти.
Вместе со всеми он рассматривает принесённую представителем банка фотографию и с каждой секундой убеждается в своей правоте. Нет, он не обознался: пухлые греховные губы, хитрые масляные глаза, волосы… Когда‑то они тяжёлыми кудрями падали на плечи, а теперь подстрижены, густая шапка чуть прикрывает уши, но это, без всякого сомнения, он - на левой щеке родинка. На сей раз не подкрашенная карандашом, но ровно на том же месте. Туристы не заметили важную особую примету, потому что в такси они сидели справа. О! Как врезалась ему в память эта паскудная родинка. Мухаммед ненавидит тот день в Асуане, когда дядя пошёл по своим делам и предоставил его самому себе. Его желудок противно сжимается, когда он вспоминает мерзкого бачу, похожего на прекрасную юную девушку. Конечно, как только Мухаммед понял свою ошибку, он больно пнул грешника в мягкий обнажённый живот и с презрением плюнул ему в лицо, а когда тот начал молить о прощении, протягивая тонкие руки, схватил за волосы и проволок по рынку, выставив накрашенную рожу на посмешище всех правоверных, потом поднял, крутанул вокруг головы, будто удочку с наживкой, и зашвырнул поганца прямо в кишащее крокодилами и пираньями озеро Насер.
Но даже железная уверенность в том, как всё было на самом деле, не может изгнать из души Мухаммеда горечь и отвращение.
- Я этого вонючего пса видел,- проговорил Мухаммед, обращаясь к Тамиру и Ахмаду.- Он в Асуане на рынке торговал.
Тамир посмотрел на Ахмада вопросительно. В свою очередь Ахмад уставился на Мухаммеда с нескрываемым интересом.
- Что, прости?
- Торговал. На рынке. Я запомнил его очень хорошо.
- Чем же он тебе так запомнился? - удивился Ахмад.
- Не знаю, родинкой, наверное,- смутился Мухаммед.- Волосы у него тогда были длинные. Но это точно он.
Ахмад недоверчиво скривился.
- Что ты несёшь, какая родинка, какие волосы? Мы ездили с тобой в Асуан три года назад. Ты был там лишь однажды. Неужели ты думаешь, что помнишь каждого торговца на рынке?
Тамир поднял ладонь в останавливающем жесте.
- Если ты так хорошо помнишь этого молодого человека, значит, ты запомнил, чем именно он торговал?
Мухаммед молчал, лихорадочно придумывая, что бы соврать. Масла`? Но кто доверит пацану торговать маслами, тут понимать надо. Пряности? То же самое. Алебастровые члены для туристов? Нет, точно не то…
По глазам Тамира Мухаммед вдруг понял, что тот догадался, и по щекам парня побежал жар, а грудь сковал невыносимый холод.
- А ну‑ка, иди сюда! - процедил Тамир, встал со своего места и отплыл в другой конец кафе.
Ваафе, туристам и гиду осталось лишь наблюдать.
- И сколько раз ты обращался к таким продавцам? - спросил Тамир, прищурившись.
- К каким? Господин полковник? - подоспевший Ахмад беспомощно вертел головой, переводя взгляд с одного на другого, но наконец догадка осенила и его.
Неожиданно Ахмад распрямился как сжатая пружинка, подскочил к племяннику, схватил за плечи и, не щадя ни пуговиц, ни рук племянника, закатал ему рукава. Мухаммед стоял перед ним мягкий, податливый, как тряпичная кукла.
- Нет, чист,- с облегчением проговорил Ахмад, закончив осмотр локтевой впадины и вен племянника.- Или ты куришь? То‑то смотрю, ты какой‑то заторможенный.
- Да ну что ты, не курит он,- не­ожи­данно вступился за подчинённого Тамир.- Он же всё время при мне, на работе. Тогда, наверное, только раз и попробовал, да? - ласково обратился он к Мухаммеду.
Парень помалкивал, хотя уже сообразил, в чём именно обвинили его старшие коллеги.
- Что это было? Гашиш? Говори ты, болван! - настаивал дядя.
- По одному разу все пробовали: кто дул, кто нюхал, кто уж как,- продолжал налаживать контакт Тамир.- Это ерунда, главное - не втягиваться. А следствию ты сейчас поможешь, если признаешься. Есть такая воровская команда - называется асуанская бригада, потому что у них штаб в Асуане. Оттуда они переплавляют краденое в Намибию, а там всё - концы в воду. Наркотики - тоже их профиль. Ну, что ты купил у этого красавчика?
Мухаммед глянул, как затравленный зверёк.
- Ещё раз тебе говорю, по‑отечески, ничего тебе не сделаем… Если, конечно, это случилось только один раз. Так что, гашиш?
- Гашиш,- согласился Мухаммед и не­ожи­данно почувствовал облегчение.
- Гашиш! - торжествующе воскликнул Тамир.- Так я и знал. Тогда это точно он. В асуанской бригаде это налажено: сначала малолетки приторговывают наркотиками, потом возят краденое, а потом сами становятся ворами. Такая карьерная лестница.
- Гашиш,- сказал Ахмад и дал племяннику смачный подзатыльник.
- Так, так, так,- возвращаясь к оставленной компании, протянул Тамир.- Значит, так… так‑так. Если это то, что я думаю… мг… мг… найдём мы ваш телефон.
Туристы заволновалась, несколько раз переспросили переводчика, сомневаясь, верно ли тот понял.
- Ты что‑то узнал? - уточнила Ваафа.
- Да. Весьма важное кое‑что,- раскуривая оставленную щищу, проговорил Тамир.- Скоро. Очень, очень скоро.
- Ваафа,- снова обратился полковник к дочери.- Ты ведь разговаривала с торговцем фруктами? Тот усатый мужчина, кажется, сказал, что видел вора, которого ты описала? А ну, позови его сюда, мне надо уточнить кое‑что, и ждите свой телефон через пару часов, а может быть, и раньше.
Тамир украдкой бросил взгляд на Ваафу: сквозь узкую щель никаба на него с удивлением, восхищением и обожанием смотрели два прекрасных глаза. Мужчина на секунду замер. Давно он не чувствовал такого острого куража.
- Чего ты сидишь? - с деланной строгостью начальник полиции прикрикнул на дочь.- Давай! Давай!
Взметнув пыль с асфальта полами платья, Ваафа исчезла и через минуту возникла вновь в сопровождении усатого торговца, сладко улыбавшегося гостям золотозубой улыбкой.
Тамир подозвал Ахмада и усатого, и они о чём‑то
шептались в углу за чаном со скворчащим маслом.
- Что происходит? - не выдержала жена туриста.
- Папа сейчас всё устроит,- убеждённо проговорила Ваафа и, кажется, тоже улыбнулась под чадрой.
***
- Тамир‑акя,- Ахмад не часто обращается так к своему начальнику: только когда чувствует его особенное расположение. Он говорит так, чтобы выказать свою преданность и практически родственную любовь.
Однако сейчас Ахмад не только в восхищении от работы своего шефа, но и в некотором недоумении. Вся его поджарая фигура представляет собою знак вопроса, хотя говорить он старается без лишних эмоций.
- Неужели жулики так разорили господина полковника, что ему приходится заниматься коммерцией? - спрашивает Ахмад, и Тамир на секунду поднимает на него глаза.
Они одни в кабинете, но Тамир не удостаивает следователя ответом и снова говорит в трубку, зажатую между плечом и ухом.
- Очень хорошие фрукты - дыня, персики, манго, всё что хочешь. Твои постояльцы будут довольны, а цена… так дёшево, что не сыскать во всей Хургаде… нет, я же тебе говорю… Хозяин мне тут кое‑что должен и согласился сделать большую скидку, а я, конечно, сразу вспомнил, что мой троюродный брат держит отель­ «Солнечный пляж»… Не надо благодарить… я всегда о тебе по­мню…
Положив трубку, Тамир испытующе посмотрел на Ахмада усталыми от долгого дня глазами:
- Такие опытные следователи, как ты, могут разорить самого султана Брунея и всех эмиров впридачу.
Ахмад молчит с видом, в меру виноватым. Но это только дань уважения. Внутри себя он прекрасно знает, что хотя и допустил, как говорится, небольшой косяк, не проверив вовремя мусорные баки, но то, что случилось, дальше уже никак не его вина.
- А что ты предлагаешь? - минут через пять Тамир снова вспомнил о присутствии в кабинете подчинённого.- Сейчас мы в спешке, пока туристы здесь, возьмём этого красавчика - единственную зацепку,- и обрежем все следы к асуанской бригаде? Сколько времени мы их ловили! Сколько обкладывали! Три года никаких подвижек в деле. А тут такая удача - прямо в руки приплыли! Или ты хочешь, чтобы мы схватили мелкую рыбёшку и упустили огромную рыбину?!
- Воистину мудр Аллах и умеет расставлять людей по местам,- искренне восхищается Ахмад прозорливостью начальника, но всё‑таки продолжает думать, что заплаченная цена несуразно высока.- Альхамдуллиля!
- Аллах велик,- смягчается Тамир.- Кстати, я смотрю, тебе тут некому вопросы позадавать. Даже на меня переключился. Может быть, тебе стоит подробнее узнать об этом красавчике? Где бывает, чем дышит? Завтра к вечеру мне нужен подробный отчёт.
- Хорошо, господин полковник, задачу понял,- проговорил Ахмад и, поклонившись, вышел из кабинета.
***
В то самое время, когда Тамир и Ахмад разговаривали в участке, туристы сидели в такси, вместе с гидом, который решил лично сопроводить бедолаг к отелю, во избежание новых происшествий.
Турист держал на вытянутой ладони смартфон, как держат страшного вида экзотическую гусеницу, и озадаченно разглядывал идеально чёрную поверхность, мирно отражавшую проносящиеся мимо огни. Телефон ничем не выдавал своей необычности.
- Что‑то не так? - обернулся гид, увидев в зеркало заднего вида озадаченные лица своих клиентов.
Девушка давно сняла свою паранджу - вещи из кафе решили забрать завтра, после отдыха и сна - и теперь гид старался читать по её лицу. Словно для соблюдения баланса, природа снабдила невозмутимого белолицего туриста спутницей‑брюнеткой с большими синими глазами и яркой, выразительной мимикой, однако сейчас и парень, и девушка застыли с одинаково непознаваемыми смутными физиономиями, ни с одной из которых толком не считывались даже признаки высшей нервной деятельности. Гид откашлялся, и тогда турист наконец поднял на него взгляд.
- Н‑н‑нет, всё в порядке,- Иван жидко улыбнулся.- Только это не мой телефон.
- Что??? - вскричал гид.
- Этот совершенно новый, последняя модель,- пробормотала девушка, не меняясь в лице.
- Что же вы сразу‑то не сказали? - вздохнул гид, прикидывая, сколько ещё часов ему придётся провести на ногах.
- Я даже не сразу понял…- мямлил турист, действительно не понимая, как его, спе­циа­листа по системам безопасности, могли провести, подсунув другой телефон, но самое главное - не мог понять, зачем.
- А телефон‑то хуже или лучше вашего предыдущего? - насторожился гид странным поворотом.
- В том и дело, что лучше. Намного.
- И гораздо дороже,- вставила девушка.
- Вот ведь чудеса!
Гид присвистнул. Он совсем перестал понимать, как относится к ситуации, и готов был поддержать иностранцев в любой их реакции, как советовал ему отельный кодекс. Про себя гид подозревал, что начальник полиции вышел на след человека, которого решил во что бы то ни стало избавить от ответственности, тогда покупка нового телефона - верный способ замять дело. Однако вслух, да ещё и при иностранце, произносить такое не хотелось, поэтому он осторожно проговорил:
- Не все арабы воры. Но Египет пока не заслужил демократии, к огромному моему сожалению, ибо я араб.
Однако турист быстротой реакции не грешил. Было совершенно ясно, что шанс действительно вернуть украденный телефон растаял вместе с уходящей ночью. Горизонт чуть побелила предрассветная заря, а телефон уже наверняка где‑то по пути в Асуан, или его просто опустили, как говорится, на дно, и теперь он не появится в сети долгие недели, а то и месяцы. Эта схема одинакова для всех стран: прошло более двух‑трёх часов, нечего и суетиться. О мотивах же поведения «мамамуши», который поднёс ему новый телефон взамен старого, он и вовсе не знал, что думать.
- Помнишь их столы? - вдруг спросила девушка, добавляя энтропии в без того странное положение дел.- Помнишь? За изысканным антикварным столом с мраморной столешницей сидит самый ничтожный в отделении человек. У нас бы отреставрировали и отдали эту красоту начальнику, а современную поделку, и к тому же дешёвку, за которой сидит «мамамуши» - наоборот, отдали бы мальчишке.
- Ну и? - повернулся к ней турист, всё ещё держа новый телефон на вытянутой руке.
- Я к тому, что странно у них там всё. С ног на голову.
- Не, ну это‑то да. Но не до такой же степени, чтобы каждому встречному телефоны за штуку баксов дарить,- пробормотал белобрысый, и до самого отеля не проронил больше ни слова.
***
Дождливыми осенними вечерами в далёком Санкт‑Петербурге они ещё не раз будут вспоминать эти странные события и нескончаемую приключениями горячую арабскую ночь. Особенно, конечно, вспоминают финальную сцену, разбирают её по репликам, словно кинокритики на мировой премьере, всякий раз трактуя, разглядывая сквозь призму, споря.
- Поехали, Ваафа, я отвезу тебя домой, а с твоими друзьями увидитесь завтра - уже поздно,- постановил начальник отделения туристической полиции после того, как на глазах у изумлённой дочери, гида и собственных подчинённых выдал туристу пропажу.
Ваафа крепко обвила руку отца и повернулась к иностранцам:
- Завтра приходите к нам в кафе, отпразднуем работу доблестной полиции! Папа, ты тоже обязательно приходи. Ты ведь не против? Мы закроем кафе, будут только свои. И вы, господин Ахмад, пожалуйста, с племянником!
- Пойдём‑пойдём - Тамир прикрыл веки в знак то ли согласия, то ли чтобы показать, как сильно он устал за этот день, развернулся и поплыл вместе с дочерью в базарной толпе - широкий, величественный, вальяжный - огромный скат, прорезающий океанскую толщу, медленно уходящий на глубину.
P. S. В этой истории нет проигравших, но в действительности не выиграл ни турист, обзаведшийся новым телефоном, ни Тамир, мысленно крутивший дырочки на своём кителе под орден за поимку асуанской банды. И даже не Мухаммед, неожиданно получивший от дяди Ахмада недостающую сумму для подарков будущей жене и её родителям. Больше всего эти события принесли усатому торговцу фруктами.
Только лишь за то, что он доставил телефон из салона связи с соседней улицы и незаметно для сидящих в кафе передал его лысому следователю, только лишь за несколько слов о «красавчике» с родинкой, по прозвищу Рамзес, который часто бывал в сувенирной лавке неподалёку, и - самое простое - за обещание молчать и о том, и о другом, усатый торговец получил контракт на поставку фруктов в отель «Солнечный пляж» на год вперёд.
Каждый торговец в Хургаде мечтает о таком контракте. Но не каждому даётся. Сам Господь, видимо, направил руку жены, чтобы та облила соком богатую госпожу. Иначе так и бы и торговал до конца дней на рынке в розницу. Слава Аллаху, что он приходит в этот мир даже к эпизодическим персонажам!

Следите за самым важным и интересным в Telegram-канале Татмедиа


Нравится
Поделиться:
Комментарии (0)
Осталось символов: