+6°C
USD 73,20 ₽
  • 9 сентября 2021 - 14:09
    О сентябрьском номере журнала "Казань"
    Дорогие друзья! На днях вышел наш долгожданный сентябрьский номер. В этом видео главный редактор журнала "Казань" Альбина Абсалямова и наши постоянные авторы Адель Хаиров и Алексей Егоров рассказывают о том, что интересного вас ожидает на его страницах!
    5390
    0
    11
  • 8 сентября 2021 - 13:28
    «Война и мир Сергея Говорухина»
    1 сентября в Казани прошел вечер памяти «ВОЙНА И МИР СЕРГЕЯ ГОВОРУХИНА». Программа вечера подготовлена группой студентов 3 курса Казанского театрального училища, под руководством народного артиста России и Татарстана Вадима Валентиновича Кешнера и Татьяны Валентиновны Лядовой.
    5537
    0
    1
Реклама
Архив новостей

Снег на душу

Журнал "Казань", № 2, 2013

Школа стояла на улице Горького, как большой загадочный сарай. Но это только так казалось, что внутри она захламлена и перелатана кое-как не слишком заботливой рукой, что скопила за долгие обветшалые годы сумеречный холод и приготовилась к окончательной смерти. На самом деле она жила, как доброе дерево, утвердилась корнями, усохла и пахла хорошими круглыми печами.

Двухэтажная, с удлинёнными окнами, она смотрела на все четыре стороны, не упуская солнца, и была той школой, где приятно учиться, вся - устоявшийся запах жилья, замешенный на множестве промелькнувших жизней. И дверью хлопала, как большим, излетавшимся крылом, словно переламывались сухие перья, и лицо обдавало широким теплом.

В бедном саду ещё росли три яблони, но, сколько помнится, яблок на них не было, хотя цвели они красиво, заласканно, и тёмными жгучими вечерами освещали сад. Цвет спадал, и скорые маленькие яблоки поедались в одну ночь. Потому и считались яблони сиротками.

Детство было жестоким и смелым. Дыры на одежде не рубцевались, царапины тоже. И как только выдерживала опрометчивая голова, золотой гудящий котелок, стукаясь об лёд и камень. Сколько ступенек сосчитал мой лоб, до сих пор горячо вискам.

Звякал колокольчик, дробился на хлопотливые крылышки и разлетался по коридору. Мы усаживались за столы, раскладывали тетрадки. Учёба была мучением: вон ползёт таракан возле стены, скребёт жирным брюшком по полу - путешествует. У него свои хитрые ходы, подпольные катакомбы, и самый главный - в буфет к толстенькой Розе. Лавочка у неё крошечная, облитая светом мутной лампочки,- всего-то чай и роскошные булочки, по одной на ученика. Тараканам достаются крошки, но и их вполне хватает для продолжения жизни.

Однажды Роза дала мне лишнюю булочку, сказала:

- Больно глаза у тебя большие. К болезни. Давай поправляйся помаленьку. Как поубавятся, не побалую.

Завтраки выдавались бесплатно, наверно, для того, чтобы мы поскорее забывали про войну. Их бы и называть «полдниками», потому как Роза открывала буфет на третьей радостной переменке, так нет же, оставались «завтраками» до самой окончательной победы, вкусно пахнущей надеждой, иногда посыпанной чёрным маком. А мы торопились жить.

- Есть надо с умением,- толковала Роза.- Не суетиться. А вы как воздух глотаете. Ничего, скоро объедитесь. С халвой чай будете пить. Цце!

И это свистящее «це» озаряло пустоту буфета. Лампочка мигала.

Зато после чая с булочками веселее училось, близился полдень, бежал за окнами лыжный день, рассыпался снежком. Класс был заполнен молочным светом, и мы переглядывались, перешёптывались, прицекивали, ощупывая шапки в глубинах столов. И срывались, как лёгкая пыль, едва колокольчик настраивался на высокий лад. Нас охватывали перила лестницы, струили вниз, опрокидывали, отпуская от себя, и получалась горячо дышащая «куча-мала», взмахивающая беспорядочно руками, слепленная из смеха и слёз. Муравейник вопил, повизгивал. Так мы добирались до вешалки, шпыняя друг друга, выдирали чуть ли не зубами свои душегрейки - и начинался праздник.

Улица тотчас подхватывала нас, лохматилась сугробами, вздымалась свежей грудью, перебрасывая туда‑сюда упругими мячиками, а мимо проносились сани, опрокидывалось небо, вытрясая на головы лебяжий пух зимы.

Случилось, заболел я на самом деле, точно Роза в святую воду поглядела, угадав по моим глазам приближающийся огонь. Запалила меня болезнь, как хворост, затиснула в подушки. Обливался я страшным потом, сминая одеяло, будто на волнах качался.

Пусто было в доме. Кошка спала на солнечном паркете. Прыгала синица за узорчатым стеклом. Обложили меня книгами на случай тоски и разбежались кто куда: мать на работу, сестра в школу. И я молчал, постанывал изредка, чтобы знать, что ещё живу и не потерял голоса. Пожаловаться некому, сам себя оглаживал по щекам и даже улыбался маленько, позабытый, позаброшенный. Конечно, всякие картины представлял жалостливые, это во мне душа плакала, а слёз не показывала. Точно лежал я, перееханный трамваем, и девочка склоняется близко, ласковая, в шубе беленькой. «Больно? - спрашивает.- Ничего. Другая нога вырастет...» И я рассуждаю: как же это так - «другая», а почему бы и нет, ведь из камня растёт дерево, может и такое произойти невероятное - взамен одной ноги появится новая. Стану я знаменитым. И сладко мне всё это представлять. А девочка не пропадает из глаз. Её я в цирке видел, скачущей на лошади. Платьице, будто из гусиных перьев, похрустывает, на груди ленты блестящие. Влюбился я в циркачку и мечтал встретить где‑нибудь на улице. Вокруг цирка ходил, промёрз, утаптывая башмаками рыхлый снежок... И надо же, явилась, чтобы пожалеть.

«Ты только изюм ешь с халвой».- «Вон чего. А где взять-то?» - «Я тебе из Африки привезу. Там целые джунгли. Дерево распилят, а из него изюм сыплется. Ну, как опилки. Ешь не хочу. А халвы тоже завались, целые скалы прямо...» Так я беседовал с цирковой девочкой, тихонько умирая, сырой, как тряпка.

Тут вдруг движение в сенях. Я даже по воздуху, оживлённо повеявшему на лицо, услышал морозного человека в доме.

- Кто здесь болеть задумал? - голос уже поближе, с шумным придыханием.- Ах, это мы болеем. И пирожков желаем. Просто ужасть как хотим.

А в комнату не спешит незнакомая для меня женщина. Ух, как интересно, кто ж она такая? Ключом своим отомкнула дверь, не воровка, ясное дело.

- Отойду немного с холоду, подожди. Дошку я сюда сброшу, у печки погреюсь. Натоплено. А на дворе зима‑зимняя, люто. Так что ты не больно сожаление имей, в постельке и попу хорошо без свечки. Ох...

И засмеялась, рассыпалась всласть, словно солнечной водой затеяла побрызгаться. Когда же сама появится, копуша какая?

- Ты, небось, облежался весь. Бросили тебя, а ты и спишь, умненький. Вот я и покормлю тебя, ты опять заснёшь. А ночью что станешь делать? Без снов скучно жить. Готовься к пирожкам, я уже нагрелась.

Здесь открылась она. Я чуть шею не вывернул. Краснощёкая, с косой на груди, по синему платью пуговицы, как ландринки. Ладная. Как будто ладошками оглаженная.

Дохнуло теплом неясным, запаха такого не знал я, струился он на меня, и в горле запершило, глазам стало легко глядеть на свет.

- Кто это ты? - сказал я.

- А, не знаешь? Не успел увидеть ещё. Тётку Феню, поди, из-за стенки слышишь. Я её дочь и есть. Живу в деревне. А звать меня Алек­сандрой.

- Александрой,- повторил я красивое имя.- Ух ты...

- Мать твоя наказывала проведать. Без людей помрёшь, говорит. Ты один не можешь. Вот я пирожки и сделала, глянь какие. С картошкой и лучком. Ай, не любишь?

- Ещё как люблю,- сказал я. «Исделала» - пропелось. Ах, чуяла бы Александра болезнь мою, не испытывала бы пирожками. Воротило меня от любой еды. А тут принялся уплетать, не отрываясь, однако, от её лица - так оно светилось навстречу, отзывалось постоянной улыбкой, вздрагивало родинкой над верхней губой.

«Александра - моя гостья,- окатывалось внутри.- Деревенская, соломой пахнет...»

- Никольская я. У нас полным-полно снегов. Как твоё имячко?

- Динар,- сказал я.

- Это деньга такая есть, слыхала.

- Деньга? - удивился я напевным словам Александ­ры. Голос жил от неё отдельно, выходило так: она тут, а голос, как облако, над ней, пушистое, рассыпчатое. Медленные звуки кружат подле меня хлопьями, а через них её лицо улыбается.- Я бы для тебя снежную бабу слепил.

- И чего бы я с ней делала?

- Не знаю, глядела...

- Лучше выздоравливай, гулять будем. А то я уеду.

- Не уезжай. Я об тебе думать не перестану.

- Дак ты ж маленький. Тю-тю...

- В цирке на лошадях скачут...

- Ну!

- У меня там знакомая. Я не хочу об ней думать, а думаю. И о тебе так.

- Ишь ты, кавалер!

У меня просто лихорадка началась, так я сразу полюбил Александру. Утёрся как следует, а всё равно мокрый от болезни. Сейчас уйдёт... Сейчас... «Всё,- скажет.- Наелся. Скоро мать работу кончит. Не помрёшь теперь один...»

- Ай, заскучал? Хочешь, расскажу чего-нибудь?

- Про что?

- Погодь маленько. А вот...

И начала, начала, не захлёбываясь, нет, а дивно, почти шёпотом, трудно передыхая. Я даже к стене отодвинулся, так она горячо задышала.

- Тут в те времена стрельцы неподалёку жили. Военные, значит, по-нашему. Слобода у них стрелецкая, топорики блескучие. Это как по речке по Казанке идтить. Ты слушай, слушай... Правдивые люди были, чтобы ты представлял их. Ну, характеры твёрдые... И чего я про них, про стрельцов? Совсем про другое думала... Погорел дом у стрельца Онучина, а у того дочурка была Матрёнка. Глазастенькая, ушастенькая, вся не при себе будто. Не-ее, не больная, а вроде над землёй приподнятая. Вот ей и приснился зыбучий сон. Как под печкой иконка в материю упрятана. Дом-то погорел, а печка торчит. Камень-ти не берёт огонь, а сажей мажет. Тут все сполошились: кому - потеха да небылица, кому - думка заманчивая, а кто заладил: душа порушилась, туман к глазам кинулся... Человек кроен чудо как. А взяли головёшки пораскидали, землицу приподняли - и она явилась. Явилась, понимаешь! Иконка, в шёлковую красную материю завёрнутая.

- Их ты, в красную!

- От сглазу, в красненькую. Ну, тут, сам понятие имеешь, очаровались, глядючи. Испуг ещё. А как не испугаешься, сон-то вещий малому дитяте. Значит, божье благословение. Благость. Святое дитя - Матрёна, Бога услышала. А? Не боязно тебе?

- Ага,- обмер я.- Святая, может, глазастенькая, сама говорила.

Александра зажглась, и через меня точно смотрит. Мурашки по спине бегут. Зрачки расширились. Какую сказочку вывернула.

Запела вдруг.

Вдоль да по речке,

Реклама

Вдоль да по Казанке

Сизый селезень плывет...

Звонко, чисто, ручками играя.

- Тогда монастырь на том самом месте поставили. И стала Матрёнка там матроной, старшей, известно. Вот дела-то какие. А иконка «Казанская божья матерь» называлась. Смекаешь?

- Малая, а главная...

Кончила Александра, косу стала перебирать, на меня поглядывать. Лицо порозовело, лёгкий пушок я приметил на щеке, золотистый от света зимнего.

- Ну, посидела с тобой, пойду.

- Ты не уезжай только, гулять пойдём, как поправлюсь.

- Ай, весёлый, заботишься? А как большой был бы, увёз бы?

- Куда? - оторопел я. И брякнул:- В монастырь?

- Монастыри, те в старину были. Ты меня в санях... Всё одно куда.

- Ска-аа-жешь...- испугался я отчаянья Александры. Будто подломилась она: «Всё одно куда!» - тоже... в санях...

- Пужливый?!

- Эх! - хрипом вырвалось у меня.

Примолкла отчего-то. Глаза приузила. Но встряхнулась.

- Я тебя запру. Поспи маленько, чтобы дыхание выровнять. Динар-денежка, дай обниму тебя, горяченького.

И обняла, захватила руками всего, отошла шага на три:

- Прощевай, Александру не забывай!

Каждый звук проникал в меня, пока она собиралась на кухне. Слышал я, как мотались рукава дошки, задевая стены. А потом как тишиной меня затворило. Наглухо. Одно словечко выпевалось: «Прощевай!» И всё-то ветер тормошился наверху, будто погибал в темноте.

Протянулись чистые от мороза, пробитые солнечными иглами дни. Стояла за окнами широкая ясность. Веточки вербы на подоконнике совсем осеребрились. Пузырьки воздуха горели на стекле банки.

А тут ещё чайная роза расцвела редким цветком. К вечеру опала лепестками.

Иногда я слышал, как смеялась за стенкой Александра. Или только казалось. Прикладывался щекой к тёплому мелу. Пусто было вокруг меня. «Забыла Александра,- думал я.- В дверь постучать не может...»

Наточил ножик и два полена искрошил на лучину. Жёг лёгкое дерево в печке и видел плавающее над дымком лицо девушки Александры. Худые руки упирались в коленки. Белые столбы света из окон падали на пол.

Я встал перед зеркалом - в материнских валенках на босу ногу, в какой-то серенькой майке, в болтающихся трусах,- горестно оглядел себя.

И опять ушёл к огню.

В другие дни за стеной стало жутко тихо. Конечно, тётка Феня вязала, как и прежде, носки, глядела от скуки в окно. Сумрачно по капле собирался вечер.

Похожие дни пролистывались позёмкой. Старые следы подновлялись.

Александра не простилась со мной, а я страдал, замкнувшись от посторонних. Глядеть на солнце было нестерпимо больно. Воспалённые глаза, как распаренные ягоды, крупно и влажно стояли на смуглом лице. И боль от них уходила глубоко в голову. Я слонялся по дому ослепшей кошкой. «И как это буфетчица Роза могла угадать болезнь? - рассуждал я.- Булочкой пожалела. Пирожки Александры были вкуснее. «Казанская божья матерь...»

Я выздоровел и заново осмотрел снежные завалы двора. Пробежался. Зарылся в сугроб. Отряхнулся, посеяв подле себя белый дождь.

Школа прихлопнула меня по макушке весельем.

Начинался март, засахаренный, словно там-сям были разбросаны голубые ягоды. Дымки вились над крышами.

Огромный зал темнел сырыми половицами, и ощущение чистоты, жара щедро истопленной печки укрепляли здоровье. Нам выдали по две маковых булочки с чаем. Роза в цветастой кофточке не мёрзла в буфете, руки её смеялись веснушками. Она держала голые локти на стеклянной стойке и прижмуривалась на гомонливую жизнь, пересыпающуюся перед ней.

- А как станете пионерами, не шпанить чтобы! Чтобы по душе жить! - назидала.- Соколики неоперившиеся!

Принимали в пионеры. Бил барабан. Тараканы попрятались. Галстук на белой рубашке ещё пах утюгом. Нас было много, а утюг один, и галстуки выпархивали из близкого класса, как языки огня прямо из-под раскалённых углей. Уж чего-чего, а углей в нашей школе хватало.

Потом меня переодели в захудалую рубаху, перетянули скользким ремешком и подтолкнули к скамье, одинокой в центре зала. На ней лежали слегка помятая бумага и карандаш. Я утвердился коленками в намытый пол, послюнявил грифель и стал шептать, собирая горе. Никакой уже не Динар-денежка, а Ванька Жуков, сто лет не чёсанный и побитый.

- «Милый дедушка, Константин Макарыч! И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с рождеством и желаю тебе всего от господа бога. Нету у меня ни отца, ни маменьки, только ты у меня один остался... А вчерась мне была выволочка...»

Обливалось моё бедное сердце слезами, как в самом деле предчувствовало беду. Обнимала меня Александра, упирая в мягкую грудь, и настоящая солёная капля натекала к губе...

У двора черно перетаптывались люди. Дышали паром, молчаливые.

Через моё расстёгнутое пальтишко пробивался красный галстук. Я его нарочно чуть вызволил наружу. Фасонисто.

Поозирался немного и скользнул мимо тулупов в ворота, успев подумать: вроде бы не городские...

Возле окон тётки Фени стояли сани, и запах сена перебивал все другие запахи. Окатило меня морозом, прижало.

В санях, в серой дошке, в пуховом платке, припорошённая мартовским снежком, лежала Александра. Тёмные точки рассеялись по лицу.

Я припал к ободу саней на снег, разом онемевший.

Попробовали оттеснить, оторвать, но я примёрз к саням.

- Убитая она...- Склеивались за спиной слова.- Мальца уберите...

Складка на шее Александры, живая, тёплая, неупрятанная.

Голову мою ухватила рука. Крепко. Мать. Поволокла меня от саней через двор, сквозь сени - в дом, молча, запихивая галстук.

Укрытый одеялом с головой, я затаился в первом горе, как мышь.

Звон гудом исходил в теле.

- По ревности,- тихо говорила мать кому-то.- Избавь тебя от такой любви смертной. И ружьё подобрал, как на птицу. Дробью... Ах ты, непоправимость какая... Снег на душу.

Не увёз я Александру в санях. Не поспел. Яблочки из школьного сада не своровал для неё.

А яблони в том году ласково цвели. Белая, усыпанная лепестками, земля будто дышала.

***

Коллажи Г. Эйдинова

Следите за самым важным и интересным в Telegram-канале Татмедиа


Нравится
Поделиться:
Комментарии (0)
Осталось символов: