Художник Надир Альмеев отмечает 80-летие: история одной выставки

Потому что сорок — это старость, сорок — это смерть, мы умрём молодыми. Про умрём говорить, впрочем, тоже было неловко. Смерти не было, как и старости. Умрём — это улетим синей дымкой куда-то, исчезнем, растворимся… Мы не были пантеистами. Мы были просто молодыми идиотами, которые боялись старости и смерти, поэтому и запретили их себе.

Я к тому времени осталась одна — мама умерла, и мы собирались у меня дома — здесь было свободно и недалеко от киностудии, куда я начала захаживать, не поступив во ВГИК. Здесь были не только друзья, но и друзья друзей, а также друзья друзей друзей. Мы все были начинающие и ещё никому не известные таланты, и лишь Надир был талантом известным: его хорошо знало местное КГБ, и было к нему чрезвычайно пристрастно.

Интересы 5-го управления КГБ были тогда, в семидесятые, весьма обширны. Оно было ответственно за контрразведывательную работу по борьбе с идеологическими диверсиями противника. Полагаю, что там сидели неплохо образованные люди с безупречным вкусом. Они безошибочно отделяли талантливое от бездарного, и запрещали всё талантливое и живое. Речь шла не о призывах к свержению строя, а просто о свободном дыхании. У Надира было свободное дыхание. Оно-то и оказалось под подозрением.

Сегодня я знаю, каково преимущество старости. Можно посмотреть назад, и увидеть, что случилось с Булатом, Аликом, Наилем, Надиром, Дилей и другими, которые вот здесь, сейчас, рядом, мы пьём, много пьём, меньше едим, много говорим, у нас у всех будущее, мы не безупречны…

Надир среди нас самый красивый, самый выдержанный, пьёт, как и все, но никогда до безобразия, просто бледнеет и падает, отключается. При этом костюм его — он всегда ходил в костюме, прекрасно пошитом, привезённом неизвестно откуда — оставался всегда наичистейшим. Как ему это удавалось? Я называла его европейцем.

К тому времени у Надира было уже много нарисовано. Он любил мировую классику, ту, где есть вселенский масштаб, ещё немного и он проиллюстрирует Данте. А между тем показывать работы ему было негде. Большие листы с гравюрами лежали дома, мы, друзья, их видели, а больше никто. В этом была несправедливость, много несправедливости. И мы решили её исправить.

Я тогда пошла работать в университетскую газету «Ленинец». Не то чтобы там был оплот свободы, но мы иногда шалили, впрочем, вполне невинно, и на нас смотрели сквозь пальцы. В самом университете показать работы Надира было нельзя, мы это понимали, и я решила позвонить Борису Лукичу Лаптеву, профессору, учёному, тогда руководившему Институтом механики и математики. Бориса Лукича знали как любителя искусств. Он читал по-французски Бодлера, бывал на всех филармонических концертах, дома у него была огромная, хорошо подобранная библиотека на разных языках. Позже я подружилась с ним, и многие годы, вплоть до его смерти, мы вместе пили чай у него дома, книги сдвигались в сторону, мы говорили, много говорили, он был пятого дореволюционного года рождения, и все его знания и пластика были оттуда, поначалу мне даже казалось, что нас разделяют столетия: так разнился быт его и мой, так разнился стиль жизни, так разнилось всё… Но тогда, когда я ему позвонила с просьбой разместить работы Надира в институте, мы были ещё не знакомы.

«Я знаю его гравюры, — сказал Борис Лукич, — и готов отдать вам под выставку мой кабинет, с двенадцати дня, вас устроит? Я работаю утром, а потом сюда можно будет прийти и посмотреть картины». Институт механики и математики располагался в старом здании, кабинет Бориса Лукича был огромный, с высокими окнами. «Вам не помешают посетители?» — опешила я. «Нет», — ответил он, и мы договорились.

Мама
Разия Файзуллина, флейтистка
Москва. 1959

Не помню, откуда возникла афиша, приглашающая на выставку. Я повесила её внутри, в вестибюле университета, никто не мог пройти мимо и не заметить. На следующий день афиша исчезла. Охранник, загнав меня в свой закуток, шёпотом сказал, что приходил сам секретарь партийной организации университета со стулом!! (он два раза подчеркнул, что со стулом), взобрался на него и самолично снял афишу. Охранник запомнил слова, сказанные секретарём: «Ну, и достанется же Лаптеву!» Я тут же перезвонила Борису Лукичу, он засмеялся.

Я хорошо помню секретаря партийной организации университета в те годы, но называть его имя не буду. Он был хорошим человеком. Да, мы в то время уже понимали, что мир полон оттенков, и хорошие люди вполне могли поступать как плохие, потому что они были не свободны, а откуда бралась эта чёртова свобода в человеке, где её можно было приобрести или достать, купить, никто не знал. Борис Лукич был свободен, а преподаватель по научному коммунизму, а тогда ещё и секретарь партийной организации — нет. Между тем мы редко пропускали его занятия. Они проходили в «химическом» корпусе, в сотой аудитории, самой большой на историко-филологическом факультете. Там стояло пианино, я думаю, из-за него эта аудитория и была выбрана под лекции.

Преподаватель А., назовём его так, первые пятнадцать минут посвящал научному коммунизму, а потом садился за фортепьяно и начинал петь. Это были арии из популярных опер, у преподавателя А. были прекрасный баритон, хороший слух и желание погрузить нас в прекрасное. Научного коммунизма мы, конечно, не знали, да и кто его знал? Преподаватель А. на экзаменах был снисходителен и иногда позволял вместе с ним напевать любимые мелодии. Когда он стал секретарём партийной организации, то каждое собрание начинал с «Интернационала». Партийный зал вставал, и А., помахивая указкой, как дирижёрской палочкой, выводил: «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов!». Сейчас, когда я это пишу, мне вдруг привиделось, что и у А. было своё представление о свободе, и что были два А.: один, запрещающий выставку гравюр опального молодого художника, и другой, исполняющий «Интернационал».

Выставку Надира Альмеева тогда не закрыли. Работы провисели долго — Борису Лукичу не хотелось с ними расставаться. Позже, когда мы подружились с Лаптевым, я спросила: говорил ли с ним А. и как удалось его убедить. «Говорил, удалось». Как он убедил А. оставить выставку, Борис Лукич не сказал.

У молодости в отличие от старости нет преимуществ. Молодость не знает, что произойдёт с тобой через десять-двадцать, а то и сорок лет. Она просто щенячьи счастлива, что жива, пусть и не свободна.

Первым из нашей компании умер Наиль. Потом Булат. Ушли Борис Лукич и А.

Я давно уехала из Казани и с тех пор не видела многих, в том числе и Надира. Я рада, что он не пропал, что он художник, любимый и уважаемый, что по-прежнему рисует и пишет то, что хочет, и как хочет. Зачем-то нам даны испытания.

Борис Лукич Лаптев пишет в Книге отзывов. Персональная выставка 
Надира Альмеева
1978