Больше, чем памятник

Сквозь всю экспозицию, словно тамбурный шов, проходят воспоминания самого художника о всех самых значительных этапах жизни и творчества, которые становятся основой для дальнейших исследований. На самом деле, на первый взгляд, можно подумать, что об Урманче мы всё знаем, всё уже известно, но это не так. Открываются новые грани его творческой деятельности, ещё много белых пятен, которые предстоит изучать.
Одной из глубоких и важных тем, касающихся творчества Урманче, является его обращение к наследию Габдуллы Тукая, в котором он видел основу духовного становления нации, её развития и возрождения. Поэзия и образы Тукая и его произведений стали источником вдохновения на протяжении всей жизни художника. Урманче иллюстрировал и создавал отдельные станковые листы к произведениям Тукая, начиная с 1930-х годов: сказки «Шурале» и «Водяная», поэма «Сенной базар, или Новый Кисекбаш», прозаическое произведение «Что я помню о себе» и отдельные стихотворения, например, «Пар ат», «Казань и Закабанье» и другие. 
Центральное место среди героев произведений поэта занял образ Шурале, который разрабатывался художником во всём своём многообразии: от чёрно-белых иллюстраций до цветных, переливающихся акварелью, словно самоцветы в татарском ювелирном искусстве. Апофеозом его поисков стала серия 1980 года, выполненная тушью и акварелью, в духе орнаментальной системы и многоцветия татарского народного искусства. 
И если графика давала Урманче свободу самовыражения в выборе техник, материалов, сюжетов, интерпретаций, то скульптура, к которой Баки Урманче обратился в зрелую пору своего таланта, диктовала глубину и подготовленность мастера к воплощению в материале образа самого поэта.
Он шёл к нему несколько десятилетий. За плечами уже был большой опыт работы в станковой и монументальной скульптуре — в Москве (Всесоюзная сельскохозяйственная выставка), Казахстане (образы Амангельды, Абая и Джамбула, монументальные работы в Балхаше), Узбекистане (образы Авиценны, Абу-Али Ибн-Сины, собирательный образ из тюркского эпоса «Коркут»). К середине 1950-х годов, обосновавшись в Ташкенте, с новым вдохновением взявшись за педагогическую работу в Ташкентском театрально-художественном институте имени А. Островского, а также много сил отдавая открытию в институте скульптурного отделения, Урманче целиком погружается в стихию скульптурного творчества: «В эти годы я всерьёз занялся скульптурой…», — писал Урманче в своих воспоминаниях «О себе». Одной из первых скульп­турных работ стал погрудный бюст Тукая. Далее он вспоминал: «Почему я начал делать Тукая в тот момент? Около тридцати лет моей жизни прошли за пределами родных краёв. Волга, Кама, Свияга, Белая, их берега, невысокие, покатые горы, луга — всё время были в моей памяти. Тоска по Родине, жажда своего языка, своей культуры дают о себе знать особенно остро. Я знаю много языков, большинство тюркских языков хорошо понимаю. Но так и не смог хорошо говорить ни по‑казахски, ни по‑узбекски. Когда не было возможности говорить по-татарски, я наизусть читал Тукая, Дэрдменда, пел народные песни. Когда работал над бюстом Тукая, всё время звучало: «Не отомщён и изнемог, и сломан меч — таков итог…/ Забрызган с ног до головы, но мир отмыть не смог… (перевод В. Думаевой-Валиевой)». С Тукаем он уходит в мир глубоких переживаний, чувств сострадания к судьбе поэта, трепета перед его гением. Его Тукай трагичен, пронзительно одинок. Как был одинок в сиянии своего гения и сам Художник. 
В Ташкенте портрет поэта был выполнен в гипсе и экспонировался на Всесоюзной выставке 1956 года в Москве. 1957 год для Урманче стал судьбоносным. В Москве состоялась Декада искусства и литературы Татарской АССР, заключительный концерт которой проходил на сцене Большого театра. Баки Урманче вместе с архитектором Исмагилом Гайнутдиновым и художником Чингизом Ахмаровым стал автором сценографии. Именно вскоре после этих событий последовало приглашение правительства республики вернуться в родной Татарстан. Тяжело далось решение для уже зрелого, маститого художника. «Тоска по Казани никак не покидала меня. Но всё же… Я только начал налаживать жизнь в Ташкенте, впереди перспектива преподавания, в мастерских кипит творческая жизнь… Но победила Казань!» Первое, что было сделано художником по возвращении в Казань — перевод бюста Тукая в мрамор. Именно эту работу сам Баки Идрисович воспринимал как путь к «полной и безусловной реабилитации себя перед моим народом». Планка была поднята высокая. Вот так мыслил себя большой художник.
Мечтой Урманче, которая родилась ещё в Ташкенте, была мысль о создании большого архитектурно-художественного комплекса в Кырлае, месте, где Тукай за свою короткую трагическую жизнь испытал редкие мгновения счастья. Воплотить мечту в зримые формы как концепцию ансамбля ему помогали уже в Казани писатель Сибгат Хаким, учёный Мансур Хасанов. Поддержали и власти, в том числе администрация Арского района. 
Работы активизировались ко второй половине 1970-х годов, когда шла подготовка к празднованию 90-летия Тукая. Скульптура «Возвращение Тукая» создана в традициях академического ваяния. Настроение этой работы совсем иное. Урманче создал образ поэта в зените расцвета его таланта, в состоянии вдохновения и одухотворённости. Урманче вспоминал позднее, что «юбилей Тукая 1976 года прошёл на фоне монументальной скульптуры поэта — единственной законченной тогда части Мемориального комплекса в Кырлае». Работы по строительству музея, спроектированного Урманче, продолжались вплоть до другой значимой даты – 100-летия Тукая.
Для Урманче важно было донести до человека, который ступит на землю Кырлая, его вдохновенную энергетику, которая подвигла поэта написать всем известные строки: «Есть аул вблизи Казани. Называется Кырлай! / Даже куры в том Кырлае петь умеют… Дивный край! / Хоть я родом не оттуда, но любовь к нему хранил…»
И Урманче, глубоко погружённый в творчество поэта, как никто другой, ощущал, каким должно стать это место: «Кырлай это Кырлай! Удивительный ландшафт, леса, поля, река, свежий воздух! Кырлай поэт любил всем своим существом. Поэтому здесь родилась гениальная поэма “Шурале”».
Произведения Баки Урманче, созданные в контексте духовности тукаевской поэзии и его образы в скульптуре — одна из вершин татарского искусства ХХ века. Их союз — союз двух гениев, — неразделим между собой, так тесно и органично переплелись их судьбы и истинность любви к народу и своей культуре.

Новый Кырлай