Крушение устоев: свидетельство страхового агента о пожаре дворянской России

Не стали исключениями и 1917 год, который часто именуется «чёрным годом» на Волге, и последующий, 1918-й, окропивший волжские воды кровавыми событиями Гражданской войны. Это видно из воспоминаний заведующего отделом Казанской Земской Управы, ставшего невольным свидетелем крушения старого миропорядка.

Обратимся к редким свидетельствам.

Из обращения в Казанский Совет рабочих и солдатских депутатов заведующего страховым отделом Казанской Земской Управы Владимира Вегера

Ввиду создавшихся невыносимых условий работы прошу принять меры по охране имущества, жизни и безопасности населения губернии. Произвол потерявшей страх и совесть толпы переходит все пределы. Пожары в губернии принимают необычайные размеры, и пожарные убытки по земскому добровольному страхованию превышают за первые месяцы 1917 г. 285 тысяч рублей, притом что за 10 лет они не превышали 70 тысяч рублей в год.

Идёт систематическое выжигание частных имений. Гибнут народное достояние, частное и земское имущество. Губернское земство по страховому отделу несёт все тяжкие последствия громадных пожарных убытков. Накопленный долгими годами страховой капитал истощён, и мы стремительно приближаемся к краху. Привожу сведения о чинимых беззакониях в усадьбах Лаишевского, Спасского, Чистопольского и Чебоксарского уездов за первые две недели апреля текущего 1917 года.

По Лаишевскому уезду сожжены имения:

Берстель С. П., Берстель О. А, Берстель Н. П.; 

наследников Останкова; 

Демерт; 

Демидова; 

Кожевниковой.

По Чебоксарскому уезду: 

Кицара; 

сгорели все постройки и усадьбы земского опытного поля.

По Спасскому уезду:

крестьяне деревни Молоствовки похитили всех заводских рысистых маток в имении Молоствовых (36 голов с жеребятами);

в имении Нератовой похищен весь живой и мёртвый инвентарь: у землевладельца Галкина уведено 8 лошадей;

в имении Демидова захвачена вспаханная земля, лошади, рубится господский лес;

повсеместно отстраняют от работ пленных австро-венгров, отбирают землю, луга;

в деревне Абалдуевка отобраны причтовые земли;

в Кузнечихе волостной комитет под угрозой расправы требует раздать запасы зерна разным лицам;

уездный комиссар Временного правительства по земельному вопросу г-н Геркен ограблен и избит.

Апрель 1917 г.

Владимир Вегер

Той весной 1917 года

(Из его же воспоминаний)

Так случилось, что довелось мне, простому страховому агенту, стать свидетелем крушения устоев мира русской деревни, уклада сельской жизни, который создавался веками, а рухнул за пару месяцев. Было тогда у меня ощущение, что некий злой карлик тайно прокрался и выдернул стержень, на котором покоилась веками тысячелетняя православная Русь.

Той сумбурной весной моя рабочая поездка была в имение дворян Молоствовых, что в 30-ти с лишком верстах от уездного города Спасска. В имение села «Три озера» я прибыл по приглашению хозяев, которых не застал на месте. Был конец марта, стояли тёплые солнечные дни, снег давно сошёл. По договорённости, я остановился в доме церковного старосты ждать приезда семейства Молоствовых. Староста был чрезвычайно взволнован. Ранним утром стихийный сход крестьян решил, пользуясь отсутствием хозяев, разделить имущество помещиков, инвентарь и землю.

«Приехали из города какие‑то смутьяны, ходили по избам, убеждали наших дураков, что теперь всё можно, всё теперь вокруг общее, власти нет, царя нет. Идёмте, поглядим, боюсь, эта катавасия кончится кровью», — рассказал староста.

Мы направились к так называемой «лысой горке», где уже вовсю кипели страсти по дележу земли. Как делить, не знал никто. Одни кричали: «Делить поровну!» Другие возражали: «Нет, делить надо по едокам». «Едоком», как известно, было лишь лицо мужского пола. Это предложение вызвало гвалт; визги и вопли баб, недовольных таким подходом, едва не переросли в потасовку. Всех осадил мудрый старик Семён Селиванов:

«Землю делить — не капусту рубить, — начал он. — Вы вот как собрались делить: вкупе всего травополья или отдельно — яровое, озимое и паровое? Не забывайте и того, что у нас есть безземельные батраки — им тоже нужна земля. А какая? Барская, что пол носом, али за пять вёрст? Ну что, почуяли разницу?»

Все приумолкли, а Селиванов продолжал: «Опять же, все знают, что барские земли перешли кое‑где и наши грани — в Танкеевке, в Полянках, в Балымере. И сколько это десятин? Кто их считал? Ведь в кровь передерёмся с тамошними мужиками. Я уже молчу про купчие земли, а кое-кто из нас ими владеет. А солдаты вот пишут из армии, чтобы землю до них не делить. Так что смекайте!» Селиванов умолк, смолкли враз и споры. Толпа, явно недовольная исходом, нехотя разбредалась по избам.

Утром следующего дня, едва забрезжил рассвет, я был разбужен криками, доносившимися с улицы. Хозяева давно не спали. За утренним чаем мне поведали, что известный деревенский скандалист и бездельник Агтей Гришин с группой таких же горлопанов ночью взломал замки главного дома Константина Молоствова. Слух, что уже делят барское добро, молнией пролетел по селу.

К барскому дому, опрокидывая друг друга, бежали от мала до велика. Тогда мы со старостой Игнатом решили посмотреть, что же там творится? Уже по дороге нам навстречу стали попадаться бабы с тюками одежды, белья, кое-как завёрнутого в кисейные скатерти. Перед барским домом лежали нагромождённые в кучи вещи — мебель, посуда, ковры. Каждую кучу кто-то остерегал, опасаясь более проворного соседа. Воровато озираясь, прямо из распахнутого окна первого этажа вылез диковатого вида мужик, увешанный ружьями и охотничьей амуницией. Видя, что мы его разглядываем, зачем-то погрозил нам пальцем. Где-то за домом голосила немолодая женщина, явно опоздавшая к дележу. Среди потрошащих особняк мы поискали старшину Савинова, но его нигде не было. Внимание наше привлекли крики с крытой веранды дома, и мы устремились туда. Здесь мужицкая «комиссия», по-видимому, из заводил грабежа пыталась разделить рояль. Кабинетный «Шрёдер» орехового дерева хотели поделить «без обиды»: струны бабам на вязальные иглы, железную раму кузнецу ­Избранову, ящик инструмента — крестьянину Шеронову под пшено и крупу. Наше явление вмиг остудило пыл расхитителей. Оставив рояль, «комиссия» разбежалась.

Обратной дорогой нам попался солидный мужик с окладистой бородой. По всему, он пытался усовестить вороватых односельчан. «Хоть убейте — иголки не возьму», — кричал он, поминутно оглядываясь. «Бога забыли, святое писание, а там прямо сказано: не пожелай ни жены ближнего твоего, ни раба, ни всякого скота его».

Суета вокруг дележа барского добра не стихала до самой темноты. Делили тягловый и продуктивный скот, сбрую, сельхозинвентарь. В ту ночь мне не суждено было заснуть, хоть и лёг я рано. Разбудил меня тревожный набат церковной колокольни. Я вздул огонь в лампе и глянул на часы. Мой «репетитор» показывал полночь. В доме уже никто не спал. Все прильнули к окнам. Я понял, что случилось что-то непредвиденное, наскоро оделся. «Барин горит», — прошептал староста. Мы вышли на улицу. За деревьями барского парка поднимались к небу громадные языки пламени. Горел главный дом с двухсветным залом Константина Молоствова. «Так вот они, — покачал головой мой хозяин, — и концы в воду». В зловещей тишине был слышен треск да постреливание горящего смолистого дерева. Красное зарево пожара на фоне чёрной ночи ярко освещало крыши и стены домов, деревья и церковь, от которых по улице тянулись длинные тени. Кругом — ни души.

Оставив хозяина, я медленно шёл по улице, размышляя о бесплодности моего приезда. При кажущемся безлюдье то там, то тут слышались затаённые шёпоты и тихие разговоры…

Послесловие

Приведённые воспоминания — лишь фрагмент драматических событий русской революции. Но даже в короткой зарисовке отчётливо и живописно восстают перед глазами детали кровавой эпохи. А ведь сколько ещё кроется непридуманных картин истории в памяти скрытых временем подлинников... 

Лев Дмитриевич Крюков (1783–1843).

«Поместье Молоствовых в селе Три Озера». 1830-е

Бумага, акварель. ГМИИ РТ ( на стр. 44–45)