На аэростате

Иллюстрация Гульсум Чумариной

Решимость совершить полёт на аэростате явилась во мне при первом известии о предстоящем прибытии в наш город г. Спельтерини и г-жи Леоны Дар. К сожалению, я опоздал с прибытием в Казань к первому полёту (о чём, впрочем, вряд ли приходится много сожалеть ввиду неблагоприятных атмосферических условий, при которых он совершился), и полёт мой был решён на четверг, 10-го августа.
Первый подъём г. Спельтерини, совершённый им в понедельник 7-го августа, обнаружил наличность одного, крайне неблагоприятного, обстоятельства: это — тяжесть местного светильного газа, вырабатываемого из нефтяных остатков и представляющего удельный вес от 0,487 до 0,600. Эта тяжесть газа явилась условием, в высшей степени осложняющим полёты, так как она в значительной степени ослабляет подъёмную силу аэростата. В понедельник, 7-го августа, аэростат с трудом поднял двух человек. В четверг, 10-го августа, он должен был поднять трёх человек (г. Спельтерини, г-жу Леону Дар и меня), ввиду чего были приняты меры к усиленному наполнению шара газом и вообще к возможному облегчению его подъёмной силы.
Наполнение аэростата начато было весьма рано — в 12 часов ночи с 9-го на 10-е августа, следовательно, за 17 часов до момента подъёма. Оно шло первоначально почти незаметно, так что к трём часам утра, когда я уехал из сада, гигантский корпус аэростата ещё лежал на земле, на брезентах, чуть‑чуть раздувшись лишь в головной своей части.
Несколько слов о самом воздушном шаре. Аэростат г-на Спельтерини, носящий название «Леона Дар» (имя отважной спутницы аэронавта), сооружён за границей; он сшит из узких полос плотной шёлковой сырцовой материи, пропитанной каучуком. Имея 42 аршина в обхвате и 14 аршин в диаметре, этот колосс представляет громадную ёмкость в 40 тысяч кубических футов газа, которая, при хороших качествах последнего, даёт шару силу, дозволяющую ему поднять пять человек, не считая оснастки и балласта.

Приехав в Панаевский сад, место полёта шара, к пяти часам вечера, т. е. за полтора часа до времени, назначенного для подъёма, я не узнал нашего «воздушного корабля». Лежавший ещё ночью в виде колоссального пустого мешка — аэростат теперь величественно колыхался в воздухе, почти совершенно уже наполненный газом.
За полчаса до полёта моя надежда подняться на аэростате готова была лопнуть: г. Спельтерини сказал мне, что, несмотря на впущенные в шар 39 1\2 тысяч[и] кубических футов газа, аэростат, ввиду тяжести газа, вряд ли поднимет трёх человек. Надо полагать, что разочарование моё сказалось довольно заметно, так как г. Спельтерини не замедлил меня утешить:
— Вы тем не менее полетите. Я дал Вам слово — и исполню его; я и сам хочу, чтобы вы со мной летели... Я сделаю для Вас то, чего не рискнул бы сделать в другую погоду... Теперь тихо, барометр стоит хорошо. Мы отправимся без якоря, с минимумом балласта! Если понадобится — я срежу лишние снасти... но Вы — отправитесь. Впрочем, предупреждаю, мы рискуем спуском...
Около семи часов вечера аэростат был готов. Начались хлопоты по прикреплению к нему корзины, по оснастке аэростата и, наконец, проба подъёмной силы шара. Я был приглашён войти в корзину. Туда же сел и секретарь г. Спельтерини, с тем чтобы временно восполнить вес г-жи Леоны Дар.
Раздалась команда травить верёвки, на которых удерживали шар. Аэростат закачался на воздухе в состоянии равновесия, но вверх не поднимался. Г. Спельтерини выбросил якорь — результат тот же.
Кругом корзины вывешено было 16 мешков балласта. Г. Спельтерини начинает сбрасывать их один за другим: облегчённый шар порывается вверх. Мы решаемся лететь всего с одним мешком балласта. Наш «воздушный корабль» теперь готов в путь, который ему предстоит совершить только с помощью клапана и пяти килограммов балласта. Кончаются последние приготовления, причём г. Спельтерини заставляет меня уже работать; на шаре мы с ним остаёмся лишь вдвоём. Под моими ногами раскрывается люк, в который пропущена трапеция г-жи Леоны Дар. Удерживаемый десятками рабочих, аэростат уже отпущен довольно высоко, и мы стоим в воздухе на высоте нескольких сажен.
Решительная минута наступила. Г. Спельтерини даёт сигнал к подъёму. Гром музыки и целая буря рукоплесканий заставляют меня оторваться от работы (я складывал гайд-рооп) и оглянуться назад: на эстраде уже появилась г-жа Леона Дар, грациозно раскланиваясь с публикой. Ещё несколько секунд — и она красиво повисла на трапеции.
— Lâchez! (Пускайте!) — энергично крикнул г. Спельтерини.
Освободившийся от удерживавших его верёвок, аэростат наш плавно поднялся над площадкой сада и принял направление к летнему театру сада (на северо-во­сток). Было ровно 7 часов 32 минуты вечера.
Нам предстояло перелететь здание театра, вследствие чего г. Спельтерини выбросил полмешка балласта. Шар был уже над крышей театра.
— Jettez le reste! (Бросайте остальное!) — кричит мне г. Спельтерини, занятый какой-то снастью.
Я опрокидываю мешок — и наш последний остаток балласта летит вниз. Аэростат быстро принимает направление кверху.
Таким образом, уже в самом начале путешествия мы остались без балласта.

Ни малейшего ощущения движения не было; не было чувствительно и движение воздуха, так как мы плыли в его течении, двигаясь с одинаковой с ним скоростью. Словом — ощущение абсолютного покоя, совершённой неподвижности. Казалось, что не мы плывём вверх, но что земля уходит из-под наших ног; что земные предметы от какой-то причины быстро уменьшаются в размерах, как бы тают, сливаются, испаряются.
Вот уже далеко остался внизу Панаевский сад. Он обратился в жалкую кучку зелени, из которой ясно доносились до нас звук марша и восторженные крики и рукоплескания.
Мы плывём к Арскому полю, пересекая линии Лядской и Грузинской улиц. Эти две улицы и параллельная им Красная улица имеют вид трёх серых тесёмочек. По этим тесёмочкам быстро несутся чёрные рои муравьёв, устремляющиеся к Арскому полю. Это — несметные толпы народа, едущего и бегущего следом за аэростатом; крики «ура» и «браво» совершенно ясно резонируют в беспредельном воздушном океане.
Дивная картина, освещаемая последними отблесками заката, раскрылась перед нами! Весь город обратился в роскошный, раскрашенный план. Ясно видны все улицы, переулки. Я знаю отдельные здания. Вон громадный университетский квартал, обратившийся в расстановочную игрушку, какие вы часто видите в окнах детских магазинов; вот клиника, обратившаяся в крошечный белый кубик; вот под нами здания интендантских складов, представляющиеся в виде нескольких пёстрых бороздок. Как всё это миниатюрно, приземисто, но вместе с тем чисто, светло, опрятно, мило!..
Весь обширный город составляет лишь небольшую часть раскрывшегося перед нами необъятного горизонта, незаметно пропадающего в мглистой, серой дали. На юге длинной бесконечной серебряной лентой вьётся Волга. Вы видите её как бы на карте — видите все её изгибы, излучины, видите дымки бегущих по ней пароходов. Несколько ближе к нам сверкает какая-то продолговатая лужа; вам не верится, что это тот самый Кабан, по которому вы так свободно плаваете на пароходе. За Волгой ясно вырисовываются Услонские горы; вы свободно окидываете взглядом раскинувшееся за ними плоскогорье, служащее водоразделом Волги и Свияги. На север — глаз ваш пропадает в бесконечных лугах, на которых там и сям вырисовываются сёла и деревни. По словам г. Спельтерини, перед нами раскрылся горизонт с радиусом в 150 вёрст.
Замечательное оптическое явление невольно поразило моё внимание: по мере нашего подъёма быстро исчезали все земные рельефы. Самые большие дома, церкви, колокольни, сады — казались нарисованными на плоскости и как бы вовсе не выделялись над уровнем земли. Даже большая гора Русской Швейцарии — и та казалась на одном уровне с рекой Казанкой. Напротив, отдалённые предметы давали рельеф, так что находившаяся под нами восточная часть города (довольно возвышенная) казалась словно в котловине, в зените которой находился всё время аэростат, и которая передвигалась вслед за нами. Крайне оригинальное впечатление!
Испытывал ли я чувство страха, головокружение и т. п. ощущения, сопряжённые с поднятием на большие высоты?
Вот, конечно, весьма естественный вопрос, который, несомненно, уже напрашивается у читателя.
Будучи далёк от мысли бравировать или рисоваться, я, положа руку на сердце, отвечу, что — нет. Испытав впечатление воздушного полёта, я вынес убеждение, что раз полёт начался и аэростат отделился от земли — чувство страха исчезает у самого робкого человека. Дело в том, что на известной высоте (и очень небольшой, когда вы очутитесь выше самых высоких земных предметов) вы совершенно теряете сознание пространства и высоты. Объясняется это, конечно, тем, что, находясь выше всех земных предметов, вы не имеете критерия для наглядного суждения о высоте, на которой находитесь. Я утверждаю, что чувствовал себя на аэростате свободнее, нежели на высокой башне или колокольне (не говоря о первом моменте подъёма и, в особенности, о приготовлениях к полёту, когда нервы были не совсем покойны). 
Впрочем — виноват: было в первые минуты нашего полёта обстоятельство, которое заставляло сердце моё биться очень и очень беспокойно. Это отчаянная смелость Леоны Дар, висевшей на трапеции, — сперва держась за неё зубами, а затем, на высоте уже доброй полуверсты, начавшей проделывать на трапеции самые головоломные упражнения. Жутко было видеть сквозь открытый у наших ног люк корзинки неустрашимую американку, эффектно распластавшуюся в воздухе над всё более и более разверзающейся под нами бездной. Обращённое к нам, в люк, красивое и энергичное лицо г-жи Леоны Дар дышало смелостью и энергией, тогда как челюсти её с судорожной силой стискивали каучуковый тампон, бывший единственной точкой соприкосновения её с аэростатом.
Аэростат летел над садом Родионовского института, когда мы спустили г-же Леоне Дар верёвочную лестницу, по которой она и взобралась к нам в корзину, — в страшно измученном состоянии, похожем на состояние гипноза. Лицо горело, глаза блестели лихорадочным огнём; поднявшись к нам, она почти в полном изнеможении склонилась на борт корзины.
Между тем аэростат, достигнув высшей точки параболы, которую мы описывали, остался почти неподвижным. Выброшенная мной за борт горсть пуха почти не двигалась, указывая тем самым на крайне тихое движение шара. Мы втащили в корзину трапецию, закрыли люк и могли удобнее расположиться в нашей корзинке, так как при открытом люке нам приходилось-таки тесненько. Ввиду предстоявшего спуска без якоря и балласта — необходимо было избрать непересечённую и, по возможности, низкую местность. Скоро мы усмотрели котловинку недалеко от шоссе, ведущего к Центральной лечебнице во имя Всех Скорбящих; в эту котловинку г-н Спельтерини и порешил спуститься. 
— Держитесь крепче! Спускаемся! — крикнул г. Спельтерини, повиснув всей своей тяжестью на верёвке клапана.
Движение шара опять-таки не было ощутительно. Что мы спускаемся, я ясно увидел это лишь потому, что к нам со страшной быстротой неслись навстречу, снизу, здания лечебницы, дачи и куртинки Немецкой Швейцарии. Казалось, что под нашими ногами разверзается земля.
Едва успел я, во избежание удара, подняться на весу, на одной из верёвок аэростата, как корзина ударилась о землю. Не прошло и секунды, как аэростат снова взвился кверху, сделав отчаянный скачок в сторону. Снова ударилась корзина о землю — и шар, попав на косогор, лёг набок, обессиленный массой потерянного газа. Корзина села прямо — так что мы из неё даже не выпали (потеряв лишь стакан и штопор), и тотчас же стали кричать народ, который не заставил себя ждать: к нам уже скакали полицейские-верховые, чины городской полиции, дачники и целые толпы народа. Перенести шар при помощи народа на удобное для уборки его место — было делом нескольких минут.

Мне остаётся лишь добавить к сведению лиц, сохраняющих общее предубеждение против воздушных полётов, что моя прогулка в аэростате будет для меня отныне одним из приятнейших воспоминаний моей жизни. Буду только ждать случая возобновить это дивное наслаждение, если шар будет управляться таким же опытным и милым аэронавтом и... если под корзиной не будет висеть отчаянной Леоны Дар. 

Загоскин Н. П. На аэростате 
(Из впечатлений воздушного путешествия). — Казань, 1889. — 19 с.