Отрывок Владимира Соколова — Детство в Соцгороде

Очень многое в те годы было совершенно иным. Во-первых, все 1950-е и 1960-е годы двор дома абсолютно не напоминал автостоянку. Машин не было в принципе, а если у кого-нибудь неожиданно объявлялся «Москвич» или, более того, «Победа», то на ночь они аккуратно занимали свои места в немногочисленных гаражах. Поэтому весь асфальт во дворе, как только уходил снег, был буквально изрисован многочисленными «классиками» и разного рода напольными картинами в стиле детского примитивизма.
Без преувеличения, в каждой из ста сорока квартир дома жили дети разного возраста. Если старшие тусовались в более интересных, чем двор, местах, то дошкольники и младшие школьники интенсивно обживали двор. Интенсивно как в плане бесконечной беготни и игр, так и многоголосых криков, визгов, выяснения отношений. Никому из родителей не приходило в голову пасти детей во дворе. Но, поскольку в итоге детей всё же полагалось загонять домой и засаживать за уроки, то рано или поздно, и помногу раз за день, слышались одни и те же диалоги (из какого-нибудь окна, предположим, пятого этажа и уж точно на весь двор):
— Вовка, марш домой! — Мам, я ещё немного! — Марш, кому говорят! И т. д. Сами масштабы двора и количество детей, находящихся в непрерывном броуновском движении, как мне кажется, не позволяли сразу определить пресловутого «Вовку». Поэтому первоначальный зов был обращён ко всем детям с надеждой, что её Вовка откликнется и тут же будет зафиксирован. Продолжительность последующего малосодержательного диалога и его эмоциональный накал определялись многими обстоятельствами, но я не помню случая, чтобы ребёнок мчался домой по первому зову. Главной причиной было нежелание «потерять лицо» среди сверстников (чуть позвали — он уже бежит!) Во-вторых, были игры, которые распадались, если один из участников «дезертировал» — посему прервать игру, если тебя позвали домой, было несолидно, уж лучше тебе дома нахлопают по ушам за непослушание, чем подвести товарищей. Кстати, звали всегда матери, для отцов, по-видимому, это считалось не царским делом.

Перед каждым из четырёх подъездов длинной части дома было клумбное место (от слова «клумба»), причём во всём Соцгороде наш двор был единственным так организованным. Небольшой, примерно 10 на 10 метров, не исключено, что в теории — действительно, отведённый для цветов, каждый из клумбных пятачков был густо засажен деревьями, образовавшими со временем общую крону-крышу над ним. Кроме того, каждый из пятачков был покрыт какими-то кустарниками и высоченной (по моим воспоминаниям того времени и того возраста) травой. Никто, кроме детей, не претендовал на эту территорию: пара лавочек стояла с самого края, так что, сидя на них лицом к дому, ноги приходилось ставить на поребрик. Позднее клумбное место неотвратимо захватывали бесконечные верёвки с сохнущим на них бельём, но первое время они скромно нанизывались только на крайние деревья.
Вот на этом, казалось бы, совсем небольшом пятачке мы летними вечерами заигрывались допоздна. Насколько я помню, на весь двор был один столб с лампой освещения, настолько слабой, что с наступлением темноты весь двор погружался в полумрак. Но в летней темноте во двор выходило много освещённых и зачастую распахнутых окон. Из этих распахнутых окон можно было свободно переговариваться с теми, кто сидел во дворе на лавочках.
Зимой — отдельная песня. Поскольку снег у подъездов всегда аккуратно чистили, то сбрасывали его, естественно, на клумбные пятачки. К середине зимы там громоздились вполне приличные сугробы, порой до трёх и более метров высотой. Если зима была удачной, то есть с перепадами температуры, то снег этот слёживался и становился пригодным для того, чтобы рыть в нём замечательные укрытия. Мы, как снежные кроты, вгрызались своими лопатками в снежную породу: в итоге получалось убежище с двумя-тремя входами-выходами, в котором можно было спрятаться троим, четверым, а то и большему числу друзей.
У меня были интересные санки, сваренные из стальных пруть­ев. Их скольжение (стали по снегу) было удивительным: стоило их затащить на горку, они тут же обретали самостоятельную прыткость и постоянно норовили выскользнуть из рук. Съёмную спинку на них, которая использовалась, когда я был в совсем малом возрасте, я, естественно, тут же снял, и она благополучно куда-то исчезла, как позднее и сами санки. Конечно, дворовая активность зимой, особенно зимними вечерами, заметно снижалась, но всегда находился кто-то, с кем можно было покататься с горки за клумбным пятачком нашего подъезда. Горка, с которой мы катались, была как раз под столбом с подслеповатым фонарём — это было самое светлое место во дворе. Но бывало так, что никого во дворе не оказывалось, и я катался один. Видимо, это было редко, потому и запомнилось. Мне особенно нравилось ложиться на санки на спину и так съезжать с горки. Возникало ощущение какого-то нереального движения. С одной стороны, надо мной стремительно передвигался бесконечный рой снежинок, подсвеченных фонарём, а с другой — я сам находился в каком-то непонятном и неизвестном мне движении.
С горки и дальше начиналась самая интересная часть двора. Мне трудно представить её изначальные размеры, но они были немаленькими. В одной её части, слева, если смотреть от дома, со временем появилась настоящая детская площадка: песочница, металлическая горка, сдвоенные высокие качели, стол с двумя скамейками по длинным его сторонам, шведская стенка, разлучённая с собственно стеной — в общем, полный детский набор развлечений. Но всё это располагалось как бы сбоку площадки и занимало, вероятно, четвёртую или пятую часть всего участка. Через этот участок проходила когда‑то тропинка к дому напротив. Она вела узким проходом между двух высоких деревянных заборов: слева, если идти от нас, детского сада, справа — детской больницы. Заборы были высокими, и мы никогда на них не залезали.
Поясняю, почему. Предположим, вы делаете подобный деревянный забор на даче: поставили столбы, укрепили на них три деревянные горизонтальные лаги, и доски стали прибивать. Вот тут внимание! Если хозяин добросовестный, то он в каждую доску по шесть гвоздей заколотит, по два на каждую лагу. А теперь другой случай: строится общественный забор. Рано или поздно мастер домой заспешит, а, возможно, с самого начала решит, что по три гвоздя на доску вполне достаточно, а остальные и в домашнем хозяйстве сгодятся. Дальше по-разному бывает. Либо гвозди расшатываются и случайно из доски выпадают, либо, что вероятнее, на того мастера, что строил, находится другой мастер, который решает, что непорядок, если доска слишком крепко пришита. Он, этот мастер, нижние два гвоздя удалит, и будет доска относительно свободно в сторону перемещаться на одном только верхнем гвозде. Отодвинул доску, пролез, куда надо, и на место задвинул. 
Так что такие лазы были в любом заборе, а мы ими широко пользовались.
В дошкольные годы и в младших классах мы смотрели диафильмы — последовательность кадров с краткими подписями под ними. Встречались и цветные диа­фильмы, но преимущественно они были чёрно-белыми. Позднее выяснилось, что основа их была горючей, да ещё какой! Поэтому бралась фольга из-под шоколадки (шоколадка съедалась до того), свёрнутый рулончик диафильма несколько вытягивался, так, чтобы обёрнутый фольгой, он представил бы некоторое подобие ракеты. Самое сложное было правильно сформировать сопло с одной стороны такой ракеты. Правда, что значит «правильно», никто не знал, и все действовали по наитию. В сопло укреплялся фитиль из кусочка той же фотоплёнки. Всё это укладывалось на какую-нибудь горизонтальную поверхность, фитиль поджигался, а все присутствующие бросались на землю. Со страшным шипением, вся в дыму, ракета срывалась с места с приличной скоростью. Весь интерес последующий состоял в том, что движение её было непредсказуемым. Она металась по площадке до тех пор, пока не иссякало «горючее». Потом мы запускали следующую ракету. Было весело…

«Поле чудес»
Соцгород и два машиностроительных гиганта рядом с ним составляют единое целое. А это означает (в условиях подростковой жизни) присутствие множества чрезвычайно нужных металлических деталей вокруг тебя. Создаётся впечатление, что если тебе позарез понадобился кусок проволоки, жесть или полоска алюминия, то ты просто выходишь на улицу и бродишь, рассматривая всё у себя под ногами. Держу пари, что рано или поздно находится то, что надо. Но если вдруг нужно что-то совсем дефицитное, то приходится обращаться к родителям или… идти на свалку. Надеюсь, вы ещё не придумали себе образ заурядной городской свалки с непременными дымами, запахами и т. п. Нет, это свалка металлоотходов промышленного производства. До неё не близко, и поодиночке туда не ходят. Собираемся втроём или вчетвером и долго идём мимо маленьких строительных заводиков с одной стороны и железнодорожными путями с другой, пока заводики слева не сменятся добротным заводским забором с колючей проволокой поверху и сторожевыми вышками на «переломах» забора. И вот там, где забор наконец-то уходит влево, располагается это «поле чудес». Конечно, это, прежде всего, горы ненужного: металлическая стружка, промасленная ветошь, но нужно быть внимательным и настойчивым. Сейчас я думаю — вот бы записать на плёнку все звуки такого поиска. Нас четверо, но разговоров нет, только восклицания: «Ух, ты!», «Ребята, что я нашёл!» (непременно приглушённым и загадочным голосом), «Идите скорее сюда!» (это когда попалось что-то большое, что в одиночку не утащишь, да и непонятно, нужно ли это тебе), «Об-она!» (непонятно как рождённое восклицание — годится во всех случаях). Но если ты в том возрасте, когда тебе даже к соседнему дому нужно порой отпрашиваться, не то что на свалку, куда родители всё равно не отпустят, то за всем необходимым приходится обращаться к отцу. Например, нужен тебе самокат. Устройство его совсем простое: доска, к которой снизу крепятся два подшипника, рулевая стойка, что крепится к началу доски с небольшим наклоном назад, и перекладина поверх этой стойки, за которую держишься двумя руками. Встаёшь на доску правой ногой, а отталкиваешься левой. Движется самокат преимущественно по асфальту с совершенно замечательным дребезжанием.
Здесь три сложных момента: первый — стойка должна быть крепко приколочена к доске. С этим ты справляешься сам, заручившись советами приятелей, молотком и дюжиной гвоздей — получается вкривь — вкось, но здорово. Гораздо сложнее крепление подшипников, пока, наконец, отец, не насмотревшись вдоволь на моё сопение и неумелые попытки крепления, не делает это сам. Но самое сложное — это достать подшипники. Конечно, оба машиностроительных завода хотя и не производят эти самые шарикоподшипники, но уж располагают ими в своих закромах, это точно. Здесь два пути: либо ты надоедаешь своими регулярными просьбами отцу, либо клянчишь их у своих старших дворовых знакомых, но тебе, малявке, разъясняют, что подшипники — это вещь, что их просто так не раздаривают кому попало, что они водятся на свалке, только такого кренделя, как ты, туда ни за что не пустят и т. д.
Вообще-то я помню, что самокат был у меня совсем недолго. Отец всё пытался меня убедить, что доску нужно ставить на три подшипника, один впереди, два сзади (для устойчивости). Это категорически, горячо и совершенно справедливо было отвергнуто: представьте себе ехидные усмешки твоих приятелей, которые «ходят», естественно, на двух подшипниках. Итак, вскоре у меня появился велосипед, понятно, что двухколёсный, подростковый. Я очень хорошо помню начало освоения велосипеда. Мы с отцом вышли за дом, туда, где асфальт был поровнее. Предполагалось, что для начала отец будет поддерживать меня сзади за седло. Но я взял просто и поехал. Отец бежал сзади, смеялся и кричал, что он ведь ещё не успел рассказать мне, как нужно ездить.

Необходимые вещи
Одной из необходимых вещей в младших классах была трубка, совсем даже не курительная, а плевательная. Плевались с её помощью жёваной бумагой и горохом, может быть, ещё чем-то, что я не помню. Как правило, у ребят формировалось такое задание для отцов: трубка должна была быть лёгкой, из алюминия или какого‑то сплава, впрочем, стальная с тонкими стенками тоже годится (про себя я сейчас думаю, что сгодилась бы любая), она должна быть длинной — показываешь руками, разводя их сантиметров на 60–70 («ну, конечно, а метровой тебе не надо?» — надо, естественно), небольшого диаметра — приходится бежать за ученической линейкой, чтобы показать, получается 5–7 миллиметров, но это уж кому как нравится, да ещё у кого и как развиты лёгкие, чтобы придать необходимую мощность «снаряду».
Нет, пожалуй, эти трубки были чуть позднее. Раньше, до их появления, были рогатки. Обычные, из части ветки дерева с развилкой, мощной резиной и куском кожи, в который вкладывался камень, продержались недолго. Они категорически отнимались, уничтожались, в общем, преследовались. Пришлось изобретать новые — лёгкие и компактные. Выполненные из скрученной проволоки, они легко доставались и незаметно прятались. «Работали» они на тонкой резинке, которую большими мотками ребята где-то доставали и позволяли отматывать сколько нужно. А вот снарядами были уже не камни, а изящные, но весьма болезненные «пульки». При наличии пассатижей они в форме небольшой скобки легко делались из алюминиевой проволоки в неограниченном количестве. Били тем не менее они мощно, порой впиваясь в дерево своими откушенными инструментом концами.
У каждого нормального пацана был складной ножик. Самый простецкий, с одним, но желательно длинным, лезвием. Ручка не предполагалась излишне тяжёлой, иначе это было бы помехой при игре в «ножички». Этих игр я запомнил всего две. Первая: нужна плоская скамейка, плоская в отличие от тех серьёзных с ножками из бетона лавочек, с реечным наполнением формы, повторяющей изгибы тела при сидении, что устанавливали в парках. Скамейка должна быть достаточно длинной, такой, чтобы на её концах лицом друг к другу могли уместиться двое. Между ними игровое пространство. Согнутый прямым углом ножик легко вбиваешь лезвием в скамейку, затем, поддевая пальцем, подбрасываешь. Он должен, перевернувшись в воздухе, воткнуться в дерево вновь. Правил я не помню, да были ли они? Во втором случае играют вдвоём, втроём или вчетвером. На земле чертится достаточно большой круг (при желании играть подольше), поделённый на ровные части по числу участников. Контроль жёсткий за тем, кто чертит: «Не жильди!», «Кто жильдит, я?!», «Хорош, эта моя!», «А эта моя!» Те, кто видел метательные ножи, убедится, что они с облегчённой ручкой и утяжелённым лезвием. Поэтому и в наших ножиках удобнее те, что с простой ручкой без всяких наворотов. Играют по очереди, стоя, нож держат за лезвие и вбрасывают с намерением воткнуть в землю на «чужой» территории. Не воткнулся — пропускаешь ход. Воткнулся, чертишь линию, следуя тому, какое направление показывает лезвие, тем самым делишь чужую территорию на два поля. Одно из них по твоему выбору присоединяешь к своей области. Через несколько кругов области каждого игрока («страны») приобретают весьма сложную конфигурацию. «Страна» проигрывающего постепенно сужается до тех пор, пока он может стоять на ней на носочке одной ногой, после этого выбывает из игры. Правила сложнее, но я их полностью не помню.
Ещё играем в «пристенок» и в «чику». В «пристенок» — нужны реальные монеты, поэтому наблюдающих больше, чем игроков. В чику проще, там игра идёт на заменители монет. Делают их из крышек бутылок из‑под пива или лимонада, загибая с четырёх сторон гофрированную нижнюю часть крышки вовнутрь. Есть два способа: делаешь это вручную, либо «промышленным» способом. «Промышленный» способ такой: крышку кладут на трамвайные рельсы перед трамваем. Если трамвай попадётся «правильным», он очень хорошо сминает крышку, гораздо лучше, чем это удаётся сделать вручную. Но порой либо место на рельсе попадётся неудачное, либо неровное совмещение колеса трамвая с рельсов, но заготовку твою коробит, рвёт, и приходится искать новые крышки. Ну, уж десятка полтора-два тебе для игр необходимы. Остаётся добавить, что водители трамвая очень не любят нашего мельтешения перед идущим вагоном, да ещё каких-то посторонних предметов на рельсах, поскольку это может быть и «взрывалки», которые также в большом количестве появляются на рельсах. Но и задолго перед трамваем свои заготовки не поставишь — мигом кто-нибудь утащит…
Вот этими сплющенными крышками и играли вместо монет.

Необходимых вещей было много, но среди них футбольный мяч занимал особое, высшее место, уступая в отдельных случаях только велосипеду. Надо сказать, что играли зачастую чем придётся, в младшем возрасте только детскими резиновыми мячами, которые достаточно быстро «сдувались» и теряли свою прыгучесть, что воспринималось, как неизбежная реальность. Кожаные мячи постепенно входили в обиход. Это всегда было общей радостью, а владелец мяча совершенно не воспринимался как частный собственник, он просто хранил дома футбольный мяч. Надуть камеру кожаного мяча несложно, был бы велосипедный насос и специальный штуцер, а вот хорошо зашнуровать мяч — это дело непростое, порой возились с этим вдвоём-втроём. Играли обычно в роще, там было две подходящих поляны, одна побольше, другая поменьше. Никаких ворот, их виртуальные штанги обозначались сложенными вещами, а расстояние между ними отмерялось шагами. Никакой разметки поля — там, где вытоптанное пространство поляны переходит в кусты, — там край, поэтому вбрасывание руками отсутствовало как факт, а середина поля устанавливалась на глазок и ничем не отмечалась. Играли всегда «свои», кто-то чужой, незнакомый в игру, как правило, не принимался, если только его не рекомендовал кто-нибудь из «своих», например: «Это новенький из 64-й квартиры, из дома, где Серега живёт». Команды составлялись на игру и перемешивались на следующую. Делалось так: к «разводящему» подходят парами, заранее сговариваясь, кто есть кто (почему-то в моём образе — непременно, положив руки на плечи друг друга) с вопросом, например: «Наган или парабеллум?» или ещё что-нибудь. «Разводящий» на­обум что-то (а тем самым — кого-то) выбирает, а выбранный переходит в комплектуемую команду. Его напарник — в другую. Старались, чтобы пары подбирались относительно равными по силе. Вначале выбирались все сильные, поскольку при нечётном раскладе будущих игроков самый слабый просто добавлялся в одну из команд. Судейства не было, поэтому достаточно часто вспыхивали правдоискательные перепалки: «Штанга! — Ворота! — Штанга! — Ворота!» или «Рука! — Нет руки! — Рука!» и т. д. Эмоций, как и крика, было много… Игра не всегда была чистой. Это называлось «выбить из игры»: в каком-то сложном моменте, в суматохе били по ногам, достаточно сильно. Я играл неплохо в нападении… Случай мне запомнился тем, что я чётко зафиксировал тот момент, когда двое в противоположной команде быстро о чём‑то сговорились, коротко глянув в мою сторону. Всё было ясно, но и выхода не было, кроме как играть дальше… Удар по голени был действительно сильным, в тот день я уже не то что играть не мог, но и с трудом добрался до дома. Нужно сказать, что ударивший через несколько дней подошёл ко мне и попросил прощения. Полагаю, что ему было неловко и неприятно за этот момент…

Ту нашу большую поляну в роще лет через 10 заасфальтировали, сделали круговую решётчатую выгородку и получился небольшой закрытый полигон для кордовых авиамоделей. Мы с Костей-маленьким ходили туда смотреть соревнования, и непрерывное жужжание моторов слышал весь Соцгород. Позднее роща, которая долгие годы была замечательным парком, заросла, превратилась местами в непроходимые дебри, загородка кордового полигона исчезла, остался лишь асфальт, покрытый битым стеклом…
Гораздо реже играли в парке «Крылья Советов». Сколько себя помню, этот парк назывался просто — Стадион…

Фотография из архива 
Владимира Соколова