Сознание долга

— Наиль Гумерович, чем увлекались в детстве?

— По натуре я человек увлечённый, и мне всегда было необходимо, чтобы и мозг, и руки постоянно находились в работе. В детские и юношеские годы меня привлекали самые разные занятия: рисование, фотография, черчение; постоянно что-то пилил, строгал, даже научился вязать крючком и спицами. С возрастом интересы стали более серьёзными — сейчас я с большим удовольствием занимаюсь строительством, ремонтом, сваркой. До сих пор коллекционирую профессиональные инструменты, потому что люблю, когда руки заняты делом. Эту тягу к созиданию, к работе руками я унаследовал от отца: он постоянно что-то мастерил, строгал, пилил, паял, а я всегда стоял рядом и смотрел, затаив дыхание.

— Вы не из династии врачей?

— Нет, врачебной династии у нас не было. Моя тётя родилась в Казани, окончила медицинский институт и по распределению ­уехала в Нурлат, где работала в фельдшерско-акушерском пункте при сахарном заводе. Периодически она приезжала в Казань на курсы повышения квалификации в ГИДУВ (нынешнюю Казанскую государственную медицинскую академию. — Ред.), и тогда отрабатывала технику акупунктуры на нас с младшим братом. Я с увлечением изучал её анатомические атласы. В начальной школе мечтал стать архитектором, однако именно благодаря тёте я заинтересовался совершенно другой областью: начал читать книги по зоологии, биологии, постепенно потянулся к медицине. Так в итоге и поступил после окончания школы в медицинский университет в 2000 году. В этом же году мой брат, старший сын тёти, только его окончил, пойдя по стопам своей матери.

— Каким врачом хотели стать?

— Изначально хотел стать кардио­хирургом — это направление казалось мне наиболее престижным. Но жизнь распорядилась иначе. После второго курса устроился санитаром в приёмное отделение бывшего института травматологии. Там познакомился со своими нынешними коллегами: Дмитрием Владимировичем Бочкарёвым, Евгением Павловичем Булгаковым, Виктором Николаевичем Падиряковым, Азаматом Альфредовичем Галлямовым. С ними я прошёл ничем не заменимую школу неотложной помощи. Начало 2000-х было сложным временем: травмы, огнестрельные и ножевые ранения, падения с высоты, дорожно-транспортные происшествия… Периодически коллеги доверяли мне зашивать раны. И однажды Дмитрий Владимирович заметил, что у меня это хорошо получается, и посоветовал подумать о нейрохирургии. Так всё и началось.
Вообще, я прошёл все ступени становления медицинского работника: от должности санитара, потом работал медицинским братом — сначала приёмного отделения, затем отделения реанимации.

— Как попали в МКДЦ?

— В 2006 году в МКДЦ открылся хирургический корпус. Сначала сюда пришли Дмитрий Владимирович, затем Евгений Павлович, Азамат Альфредович, Виктор Николаевич… Я же пришёл следом за ними — уже в ординатуру. В то время как раз начиналось становление нейрохирургической службы центра под руководством Валерия Ивановича Данилова и Андрея Георгиевича Алексеева. Почти всю ординатуру, с утра до ночи, я проводил в МКДЦ, ассистируя на операциях, помогая врачам в курации пациентов. После её окончания меня пригласили сюда работать. Так и тружусь здесь — с самых истоков.

— Спустя длинный путь нейрохирурга, в 2024 году, Вы стали заведующим нейрохирургическим отделением. Удаётся ли продолжать хирургическую практику?

— Как заведующий отделением, я ежедневно решаю большой объём административных и организационных вопросов. Но оперировать мне тоже удаётся, и это для меня крайне важно. Сложность пациентов, поступающих к нам, год от года растёт, поэтому операционная остаётся моим главным местом силы.

— А почему согласились на предложение возглавить отделение?

— Многие годы работал в отделении как врач-технолог: вместе с заведующим Андреем Георгиевичем погружался в цифры, планы, сметы, расходные материалы. Понимал, что достаточно подготовлен в этих вопросах, и чувствовал, что не имею права отказаться и подвести Валерия Ивановича и Андрея Георгиевича, коллектив.

— Как работа с мозгом повлияла на Ваше восприятие личности, сознания, мышления?

— Мозг — это вершина эволюционного развития. Каждый раз, когда делаешь трепанацию и видишь его, в голове не укладывается, как за миллионы лет сформировалось такое существо, как человек. Ты начинаешь задумываться: в какой момент появилось то, что мы называем сознанием? Где та грань, после которой возникают само­осмысление и самооценка? Во время операции мозг выглядит как обычная субстанция, но на самом деле он является уникальным, ни с чем не сравнимым хранилищем личности, памяти, сознания. Именно поэтому мы стараемся относиться к мозговой ткани предельно бережно — к каждому её миллиметру. Перед каждой операцией мы досконально изучаем пациента, обследуем его со всей возможной тщательностью.

— Как меняется нейрохирургия с развитием технологий?

— Появляются роботизированные системы. Некоторые роботы (например, «Da Vinci») уже способны сшивать кожицу винограда с идеальной точностью. Однако к хирургии головного мозга такие технологии пока малоприменимы. Роботам нужен большой операционный доступ, наша же задача — напротив, минимизировать его. На данный момент с этой задачей справляется только человек. И даже в будущем, если технологии достигнут необходимого уровня, итоговое решение всё равно должен принимать только человек — обладающий сознанием, интуицией, системой ценностей.

Из эссе Наиля Гумеровича для еженедельного совещания заведующих об итогах работы отделений МКДЦ:
«В нейрохирургии многие случаи — это баланс на грани жизни и смерти, где решение об операции по удалению опухоли головного мозга часто превращается в мучительный моральный выбор. Представьте молодую пациентку, 24-летнюю девушку, поступившую в клинику на прошлой неделе с агрессивной глиобластомой — злокачественной опухолью, прогнозирующей неминуемую гибель в ближайшие месяцы. Стандартные протоколы предполагают хирургическое удаление, но в реальности опухоль может располагаться в функционально высокозначимых отделах, критических зонах, а в данном случае — в глубинных отделах правой лобной доли, распространяясь на подкорковые ядра, разрушая передние отделы мозолистого тела, включая в свою строму магистральные сосуды. Операция несёт риск ухудшения состояния, полной зависимости от посторонней помощи, значительно ухудшив качество оставшейся жизни. Здесь возникает парадокс: спасать ли тело ценой разрушения человеческого «я»? Как расценивать отказ нами от операции — слабостью или актом высшей этики, особенно когда пациент молод и полон планов на будущее (этой пациентке недавно сделали предложение).
В случае злокачественной опухоли головного мозга, такой как глиобластома, пятилетняя выживаемость не превышает 5–6 % при условии достаточно радикальной резекции, химио- и лучевой терапии. Однако риск осложнений высок: интраоперационное кровотечение, кровоизлияние в оставшуюся опухоль, ишемия или отёк могут сократить жизнь до недель. Отказ от операции подразумевает паллиативный подход — контроль симп­томов стероидами, анальгетиками, сохраняя когнитивные функции и эмоциональную связь с близкими.
Нейрохирург сталкивается с дилеммой: удовлетворить желание пациента («спаси меня любой ценой») или признать, зная исход операции, ситуацию некурабельной, тем самым «подарив» пациенту последние месяцы в кругу семьи. Исследования, такие как мета‑анализ в «The Lancet Oncology» (2023), показывают, что у 40 % пациентов с неоперабельными глиомами паллиативный уход продлевает комфортную жизнь на 2–3 месяца.
Моральный выбор усугубляется эмоциональным бременем. Нейрохирург видит не абстрактный случай, а молодого человека с семьёй, карьерой, мечтами. Но иногда отказ может восприниматься как «убийство» — пациенты, а чаще родственники могут обвинять в бездействии, ссылаясь на редкие успехи «чудо-операций». 
На мой взгляд, моральный выбор в пользу отказа от операции на злокачественной опухоли мозга — это не капитуляция, а победа разума над импульсом. Часто нужно сказать «нет» ради большего «да» — дав пациенту возможность прожить оставшиеся крупицы жизни в кругу семьи с достоинством».

— Верите в предопределение?

— Это интересный философский вопрос. Думаю, в жизни есть место и судьбе, и нашим собственным усилиям, а баланс между ними каждый определяет для себя сам. (Улыбается.)

— Как эмоционально разгружаетесь после работы?

— Честно говоря, восстанавливаться после рабочих дней бывает иногда очень тяжело. Я хожу в тренажёрный зал — там оставляю всё напряжение, накопившееся за день. Кроме того, это позволяет поддерживать себя в хорошей физической форме. Отдыхаю с помощью разных хобби: например, увлёкся сыроварением. Мы с коллегами из отделения часто ходим в походы. Недавно сплавлялись по реке — это был уже мой двадцать четвёртый сплав за всё время знакомства. Ходим и в пешие походы, катаемся на велосипедах. Словом, всегда находим способы переключиться и отвлечься от операционной.

— А конфликты в коллективе случаются? Как разрешаете?

— Конфликты, конечно, бывают, куда без них. Но мы всегда стараемся собраться и открыто, по-человечески поговорить, найти точки соприкосновения. Обсуждаем проблему — и двигаемся дальше. При этом коллектив у нас работает слаженно, как единый механизм. Валерий Иванович и Андрей Георгиевич сами его формировали, отбирали по-настоящему достойных людей. Поэтому я сейчас, как руководитель, стараюсь соблюдать и продолжать все традиции, заложенные ими.

— Как понимаете, что человек — ваш?

— Чаще всего я присматриваюсь к ординаторам. Искренне заинтересованного человека видно сразу: у него загораются глаза при виде человеческого мозга, он пропадает здесь день и ночь, ему всё интересно, он постоянно просит показать, объяснить, рассказать. Такой человек сразу же органично вливается в наш коллектив.

— Как думаете, чем отличается среда МКДЦ?

— У нас очень дружный коллектив, где врачи стоят друг за друга горой. Мы не просто коллеги, а по‑настоящему друзья: вместе отмечаем праздники, дружим семь­ями. Уже и наши дети начинают общаться и вливаться в нашу компанию. Моему сыну, например, уже 19 лет, он ходит с нами в походы. Дочь пока не очень заинтересована — ей только 13. (Улыбается.)

— Какую профессию выбрал сын?

— Он сейчас оканчивает колледж по специальности «информационная безопасность». Пробовал, конечно, свои силы и в медицине — проходил практику здесь, в МКДЦ. Но, как он сказал: «Классно, пап, но это не моё». Я нисколько не настаивал. А вот дочь, наоборот, проявляет интерес к медицине.

— Каких принципов придерживаетесь в воспитании детей?

— Основной принцип — строгость. Но при этом, сам будучи ребёнком восьмидесятых-девяностых, я стараюсь дать им максимум того, чего не было у меня. Не баловать, но делать всё, что от меня зависит — и в материальном, и в духовном плане. Главное, я считаю — не сломить ребёнка. Мы с супругой оба врачи, но никогда не навязываем детям профессию. Я глубоко убеждён, что они имеют полное право на свой собственный путь, а мы, со своей стороны, будем помогать им, чем только сможем.

— Какие отличия для Вас в воспитании дочери и сына?

— Сын есть сын. Он мой первенец, и я стараюсь воспитывать его так, как мужчина должен воспитывать мужчину: быть ответственным за свои слова, за свои поступки, за любимую женщину и за тех детей, которые у него когда-нибудь появятся. А дочка… (Улыбается.) Говорят, что с рождением сына ты становишься отцом, а с рождением дочки — папулей. И в этой фразе сказано всё.