Подбирая ключ к замку́ Абу Бакра

Фото: Мария Вандышева. Предоставлено пресс-службой НМ РТ

История нередко бывает беспощадна к исследователям, и наши источники часто оказываются молчаливыми, неохотно рассказывающими о своём прошлом. Одного скола бывает достаточно, чтобы разрушить целостность древней надписи. Леность автора той или иной вещи могла привести к тому, что мы не узнаем его имени, даты и места производства. Невнимательность к истории поступления предмета может вообще обессмыслить его — да, красивая вещь, но откуда она? Надо признать, что онемевших предметов немало в коллекциях музеев по всему миру. Порой думается, что так функция музея исполняется в полной мере — предмет максимально лишается собственного контекста, любых связей с жизнью за пределами музейного регламента и становится немой тенью самого себя в хранилище и на экспозиции.

Даже в столь невероятно счастливом случае, как замок Абу Бакра с Билярского городища, порой кажется, что историкам нужен ещё и ключ, чтобы лучше понять природу этого замка. Билярский замок как нельзя лучше иллюстрирует мысль о том, что зачастую дело не в историческом материале — здесь могут быть просто счастливые находки. Дело в том, с каким профессиональным инструментарием историки подходят к осмыслению материальных артефактов. В самом деле, в Казани мы счастливы иметь доступ к тысячелетнему корпусу культурного наследия исламского мира. Далеко ли мы зашли в его осмыслении? Стоит помнить, что размышления о природе наших подходов к материальной культуре скажут многое не только о самом предмете, но и обществе, в котором мы живём — а это уже интерес далеко за пределами сугубо профессионального сообщества.

Действительно, обычно в нашем распоряжении бывает гораздо меньше данных, чем те, что сохранились на поверхности замка Абу Бакра. Его надпись, выполненная по-арабски куфическим шрифтом, собирается в осмысленные полные предложения. Текст был прочитан ещё Сергеем Маловым в 1922 году: «Работа Абу Бакра, сына Ахмада. Постоянная слава и мирный успех, и счастье всеобнимающее, и величие, и благосостояние (да будут) владетелю сего (замка). В ле­тоисчисление пятьсот сорок первого года». Дата соответствует 1146–1147 годам общеупотребительного календаря. Помимо этого, исследователи обращают внимание на зооморфную форму замка и элементы орнамента. Мы счастливы иметь эти данные (их запросто могло не быть), но и дальше их зачастую пойти не можем. Вопрос «ну и что?» неизбежно надвигается даже над такими уникальными артефактами.
Нам немного известно об истории этого предмета: сначала он попал в коллекцию А. Ф. Лихачёва, оттуда — в Казанскую городскую Думу, и уже с 1895 года поступил на хранение в музей. Всё это время замок был предметом наблюдения и властной интерпретации, наделявшей его смыслом. Его выставляли на обозрение в качестве экспоната, он должен был служить делу европейского антикварного интереса к мусульманскому Востоку. На счастье востоковедов и чиновников, поля Болгара и Биляра оказались распростёрты для физического и интеллектуального ­овладевания. Началось это освоение как раз в эпоху, когда замок стал «музейной редкостью», и, по сути, продолжается до сих пор. Памятником в том числе этой истории, практически не осмысленной и не рассказанной, безусловно, является и замок Абу Бакра.
Ключевая развилка в интерпретации замка, как и во многих других случаях советского стиля производства знания о Востоке, заключалась в дискуссии о местном или привозном характере изделия. Для большинства образцов исламского искусства и архитектуры на пространстве молодого Советского государства был, например, установлен негласный запрет на изучение персидских культурных связок, даже если они были очевидны. Вплоть до 1950‑х годов иранист А. А. Семёнов настаивал на значимости персидских культурных моделей для нашего понимания среднеазиатской архитектуры, как минимум с эпохи Тимуридов. Его видению противопоставлялась идеологизированная концепция А. Ю. Якубовского, постулировавшая культурную автохтонность — современные народы привязаны к занимаемой ими сегодня территории, а вместе с ними и их историческое наследие. Отсюда линейное историческое мышление — прошлое описывается будто слоёный пирог, где сменяются ингредиенты, но суть остаётся прежней. Надо сказать, что эти интерпретации не были безобидными академическими измышлениями. Отход от идеологемы автохтонности — непрерывной исторической преемственности одного народа на заданной территории — мог иметь и часто имел политические последствия. Разговор о материальных артефактах, таким образом, становился ареной идеологического противостояния и полем демонстрации лояльности или сопротивления.
На сегодняшний день не существует убедительных аргументов исключительно в пользу местного или же импортного характера замка Абу Бакра. Да и могут ли быть найдены такие аргументы? Подспудно признавая сложность вопроса, исследователи, начиная с Малова, делали намёки, что «замок может иметь местное происхождение». В таком случае артефакт превращается в мощный довод о высоком уровне обработки металла в Волжской Булгарии (критические размышления о самом названии этого государственного образования припасём на другой случай). Более того, когда Абу Бакр становится «татарином», его изделие автоматически включается в линейный нарратив о преемственности с обновлённым ЦУМом на другом конце хронологического спектра. Коллективное сознание проще всего воспринимает именно такие прямые ассоциации, в которых нет места сомнениям, прерывистости и осознанию политического характера интерпретаций археологических находок. Стоит помнить, что невозможно иметь дело с предположениями о местном происхождении замка без прямых ассоциаций со всем этим тяжёлым набором сопутствующих идеологических последствий. Одно без другого быть не может, если это не intellectual innocence, попросту — интеллектуальная лень.
Можно занять и противоположную точку зрения. Не отрицая развитость местных ремёсел, торговли и булгарского «феодалокапитализма» (позволю себе эту шпильку в адрес марксистской философии истории), можно признать импортный характер замка Абу Бакра. В таком случае он становится в ряд с многочи­сленными предметами, обращавшимися в прежних сообществах в результате миграций, торговых отношений, паломничества, свадебных подарков и прочих случаев обмена и передвижения артефактов на большие расстояния. Это направление мысли, например, позволяет задуматься о времени импорта. Замок Абу Бакра, как изящная вещь с понятной для местного населения надписью, мог быть престижным подарком на всём протяжении жизни города Биляра. Дальше, кстати, верхнюю дату можно выбирать по предпочтениям, насколько позволяет археология — либо это (для кого‑то «аутентичная») домонгольская эра булгарского величия, либо же джучидская эпоха. Чтобы было понятнее: импортная вещь XII века могла оказаться в регионе существенно позже времени своего со­здания. Например, большинство старейших рукописей XII–XIV веков из казанских собраний попали в татарскую среду на протяжении XIX и в начале XX века, и уже тогда воспринимались они владельцами как антикварная вещь, а не часть повседневности. 
Думаю, уже сейчас читатель этих строк выбирает, какую сторону предпочесть. Абу Бакр — «татарин» или «араб»? На мой взгляд, было бы скучно продолжать поиск окончательного аргумента и в целом мыслить в национальных и даже пространственных (тем более — государственных) категориях, чуждых для прошлых времён. Да, интеллектуально скучно.
Давайте представим вполне возможную ситуацию. В музейных коллекциях Дамаска обнаружилась полная реплика нашего замка. Точно такой же предмет, изготовленный Абу Бакром. Как эта находка изменит наше отношение к билярскому замку? Подозреваю, что в рамках существующих привычек интерес к артефакту сильно поугаснет, потому что мы не привыкли воспринимать всерьёз циркуляцию импортных текстов и предметов. По той же логике, поэма «Кысса-и Йусуф» обязательно должна быть признана местным творчеством, иначе её дикая популярность среди поволжских мусульман оказывается просто недоступной для нашего понимания. Не является ли понимание авторства как уникального и локального высказывания проявлением провинциального сознания и стремления к изоляции от глобальных процессов обмена? 
Интеллектуальные тупики, обозначенные мною выше, во многом связаны с одним пагубным явлением — это фетиш артефакта. К чему его критика? Ведь не для того создавалась целая инфраструктура, выдёргивающая предметы из окружающей их живой ткани смыслов и помещающая их на обозрение подобно объективизации человеческого тела в анатомическом театре. Однако именно в беспощадной критике паноптикума я вижу главную задачу современной науки. Научное знание не приоритизирует конкретный исторический материал — ведь его слишком много, и без интригующих вопросов и детального исследования он просто обессмысливается (как я уже намекал, это обессмысливание является не ошибкой, а свойством системы репрезентации музейных объектов). В известном смысле, камни уже были собраны предыдущими поколениями. Наш удел — осмыслять хитросплетения смыслов, рассказов, умолчаний и безудержного проявления власти, обильно представленных в истории каждого такого предмета. Критика эта нисколько не умаляет значение музейных предметов, напротив — она обогащает современный опыт взаимодействия с ними за пределами властной объективизации.