+6°C
USD 75,03 ₽
Реклама
Архив новостей

Жизнь после Африки

Журнал «Казань», № 9, 2016

Ильдар Фаридович Фаткуллин помог понять: в каждом из нас есть материк под названием «Африка»
Если у человека появляется возможность вести необычную жизнь, он не имеет права от неё отказываться.
Жак‑Ив Кусто
Что держит людей на земле? Почему человек не хочет уходить из жизни? Жажда мироощущения!
Так считает доктор медицинских наук, профессор, заведующий кафедрой акушерства и гинекологии № 2 Казанского государственного медицинского университета, заслуженный деятель науки и заслуженный врач Респуб­лики Татарстан, председатель Общества акушеров‑гинекологов Респуб­лики Татарстан Ильдар Фаридович Фаткуллин.
- Моя жизнь поделилась на жизнь до Африки, во время Африки и после неё. Ко­гда мне исполнилось два­дцать восемь, я уже защитился в университете, женился, подрастал ребёнок, у нас появилась квартира. Но мне стало чего‑то не хватать. Пришла разнарядка в университет: оформляйте заграницу. Я согласился. Там страна была написана - Йемен. Богатая, спокойная страна. Но туда я не попал, потому что был мужчиной. А акушера‑гинеколога мужского пола в исламскую страну не брали.
И вдруг приходит вызов: оформляйтесь, документы приняты, но страна - Ангола.
Отец, опытный врач‑хирург, говорит мне: «Туда ехать не надо. Это опасно. Это тропики. Там нет порядка, инфекции, вой­на».
Отец умудрён, ему то­гда было шестьдесят с лишним, примерно как мне сейчас. Я засомневался, попробовал отказаться. Тем более, все вторили: не надо ехать.
А ректор Ханиф Сабирович Хамитов - без сомнений: «Голубчик, поезжай, не пожалеешь». Рядом сидит секретарь парткома: «Слушай, ты же заявление в партию подавал. Держу его у себя уже целый год. Если поедешь, то, ко­гда вернёшься - в партию пущу». Да, «в партию пущу».
Я подумал: ну, что мне - в армии не служил, ничего не испытал, кроме того, что сам себе придумывал. Сказал: поеду! И не пожалел.
Оказался в Анголе самым молодым врачом. Всё, что умею делать по специальности, профессио­нально, руками - это благодаря Африке. То, что сделал там за три года, не испытал бы здесь и за два десятка лет практики. Провёл сотни операций, оказывал хирургическую помощь. В Анголе рождается очень много детей. Если в казанском роддоме в среднем принимали до десяти родов в день, то в Анголе - около восьмидесяти‑ста. То, с чем здесь сталкиваешься крайне редко, в Африке случается ежедневно. Критическая медицина - это мой африканский опыт. И страна - красоты неимоверной. Открытый океан, прекрасная Луанда, хотя и полуразрушенная, притяжение Атлантического побережья…
- Не возникало желания остаться там?
- Что вы! Быстрее закончить контракт и - домой! Эта страна не для белых. В Африке я вёл дневник, ино­гда с ужасом перечитываю записи о тех событиях, которые там происходили. Сначала казалось, что влип безвозвратно! Представьте, мы в декабре из Советского Союза вылетаем и благополучно приземляемся в Луанде. Смотрим в иллюминатор: военный аэродром. Всё как в фильмах про Африку восьмидесятых годов: колышется горячий воздух, нас встречает ошеломляющая сорокаградусная жара. Заселяемся, открываем привезённые тёплые бутылки водки, какие‑то консервы. Жара и водка ударяют в голову. Недельная неопределённость. Потом нас отправляют в провинцию, где не было белых с тех пор, как колонизаторы мирно оставили их после захвата территории. Нас заселили в огромный дом: высокие потолки, апартаменты с лоджиями. Остатки роскошной мебели из дерева. На верхнем этаже до нас жил конный батальон охраны президента. Повсюду в здании следы лошадей, грязь несусветная! Жёны всё это мыли, приводили в порядок, со­зда­вали уют. Кукарачей травили. Этих тараканов выгребали лопатами. Мы всё думали, куда же попали? Вот они, тропические инфекции, антисанитария, перебои с водой…
Язык я учил перед поездкой, но заговорил уже там. Мы общались на португальском. Английский я так и не знаю, хотя мама заведовала секцией английского языка в КАИ, заставляла учить. Не было мотивации. А португальский мне понравился. Особенно ко­гда вписываешься в африканский образ жизни с их жестикуляцией. Надо жить языком. Не стоит стремиться говорить правильно, лучше общаться лицом, со всеми образами, представлениями о той жизни.
В Африке мы ничего не знали о происходившем в нашей стране. Телефонов у нас не было. А начиналась перестройка. В переписке никто ничего внятно не сообщал: сохранялась советская цензура. Газеты вырывали из рук, выписывали их за валюту. Ко­гда возвращались на родину, думали, что едем в коммунизм. А попали в абсолютный беспредел. Мы уезжали в 1984 году, вернулись в 1988‑м. На улицах стрельба, группировки. В магазинах всё исчезает, «Берёзки» закрываются. Мы ещё что‑то успели приобрести, отстояв жуткие очереди, записывая свои имена на руки. То, что увидели, было большой не­ожи­данностью. В газетах читали только успокоительное: перестройка, справедливость, всё восстановится, производства перестраиваются…
- Как эти перемены сказались на вас?
- Ну, мы привыкли ко всему. Советский человек - удивительный. А потом, нам было чем заняться. Я преподавал, стал заведовать кафедрой в мединституте, защитил докторскую. Работал в роддоме № 1. Это он сейчас так шикарно выглядит, а строители его сдали в самом не­удачном варианте. И на работу к нам отправили молодых врачей и акушерок, хороших, но без опыта. Пошли жалобы, скверные результаты - смертность. Сменилось шесть главных врачей. Меня назначили временно, потом так и закрепился: главный врач, директор, заведовал кафедрой и одновременно учреждением, что не принято было то­гда в СССР.
Мы делали роддом. Я подошёл к этому с энтузиазмом. Всегда стараюсь всё делать хорошо. И не потому, что знаю всё. Просто такой характер. В роддоме дневали и ночевали, со­зда­вали нормальный коллектив, нормальное лечебное учреждение. Помог африканский опыт! Всё умеешь, ничего не боишься, не хуже других оперируешь, даже лучше.
- А Ка­зань вы часто вспоминали в Африке?
- Перед глазами вставала старая часть города, которую уже не сохранили, улица Лесгафта, на которой жил, все эти домики с мемориальными досками. Фукса почему‑то постоянно вспоминал. Может, потому, что в юности прочёл о нём книгу. С ним у меня связан образ университета, с ним же во многом - образ города.
В последнее время ловлю себя на мысли: все улицы в центре города - университетские. Там жили профессора, преподаватели, которые спускались по оврагам и шли к университету. А некоторые улицы рядом названы именами революционеров, которые не имеют к университету никакого отношения. Но вот улица имени Лесгафта по праву так называется. Пётр Францевич не только был настоящим врачом и учёным, он написал сенсационную статью «Что творится в Казанском университете», вынеся сор из университетской избы на двор всей России, и был уволен. В се­го­дняшнюю Ка­зань прорастают образы старой Казани, и это необыкновенно интересно. Почему мне интересен и журнал «Ка­зань» как хранитель истории. Но сейчас всё меньше людей, которым дорога старая Ка­зань, возможно, новое поколение хранителей памяти ещё не выросло.
- Если бы вам не предложили отправиться в Африку, ваша жизнь могла бы сложиться совсем иначе?
- Всё равно что‑нибудь нашёл бы, что‑нибудь придумал. Может, и не по­ехал бы за границу, но искал чего‑то нового. Иначе было бы скучно. В 2008 году роддом перестал быть самостоятельным, нас присоединили к 7‑й городской больнице. Я лишился руководящей работы. Тоже перемена. Остался заведовать кафедрой. Мудрый отец в своё время убедил меня, что надо быть исследователем и научным работником. И я не боялся никаких перемен, знал: все­гда буду востребован. Так и случилось. Быстро вернулось достойное положение, сохранился коллектив, который мы сформировали.
Мой сын после окончания института сказал: «Как хорошо, что ты меня убедил стать врачом». Он окончил институт в 2000‑е, тоже в странное время полной неопределённости. «Все мои сверстники зациклены на деньгах,- объяснил сын свои слова.- Бизнес, бизнес, мало у кого получается, многие кидают друг друга. Я же благодаря специальности работаю, общаюсь с интересными и людьми».
Нам обоим очень повезло.
Как‑то я прочитал фразу Жака‑Ива Кусто о том, то если выпадает случай вести необычную жизнь, от этого случая нельзя отказываться. А если случай не подворачивается, надо его создавать, преодолевая обыденность.
- В профессии есть такое понятие, как выгорание…
- Это беда многих практикующих врачей. Надо периодически что‑то менять. Уметь в нужный момент выходить за привычные рамки, двигаться в новом направлении. В жизни человека каждые пять лет происходят обновления. Выгорания я не чувствую, но физически ино­гда устаю: много работаю, много езжу по стране. Зато понимаю: то, что мы делаем, нужно очень многим.
- Я вижу на стене в вашем кабинете картины…
- Покупаю недорогие. Я не коллекционер, и это не вкладывание средств. Это душевная подпитка: смотришь и умиротворяешься. Жалею, что не завершил музыкального образования. Всю мою семью учили игре на фортепиано. Семейный учитель ломал нам пальцы, и ни я, ни сестра после окончания учёбы ни разу не притронулись к клавишам. А сейчас бы рад сесть за инструмент, наиграть что‑то, отвлечься.
- Как вы переживаете разные состояния, ко­гда вам очень хорошо или, напротив, очень грустно?
- Принимаю как данность. В грусти есть своё не то что очарование, но ощущение подлинности жизни. У меня была очень красивая жена, которая рано умерла. Друг то­гда предложил съездить на Алтай, о чём я сам и не подумал бы. Поездка придала мне сил. Человек нуждается в эмоциях, плохих ли, хороших - без них жизнь невозможна. Это формирует людей. Переживания - естественная вещь. А вот такие крайности, как вой­на и унижение - это уже беда.
- Было ли в жизни такое, что вы хотели сделать, но так и не сделали?
- Мне кажется, я всё сделал. Сам удивлён. Наверное, так редко бывает. Судьба дарит то, на что и не рассчитывал. Даже то, что казалось ошибкой - потом стало приобретением.
Человек, в чьих руках новая жизнь делает первый вдох, подарил мне силы жить не только для себя. И я искренне верю, что на этом пути буду не одна.

Следите за самым важным и интересным в Telegram-канале Татмедиа


Нравится
Поделиться:
Комментарии (0)
Осталось символов: